Выстава-праект "Культура.Рунь"

Усе мы часам любім паглыбіцца ў эстэтычнае: наведаць тэатр у прыгожым уборы, пабываць на адкрыцці выставы, прагуляцца па падлозе, якой не менш за сто год… Пагрузіцца ў творчае, абмацаць яго вачыма, абнюхаць яго нутром – адчуць.
Задавольванне нашай прагі элітарнага забяспечваецца ў першую чаргу людзьмі, адданымі сваёй справе. Непаўторная, па-свойму каларытная, творчая дзейнасць натхняе рамантыкаў, але ж і абурае ўнутраны прагматызм, бо статус прафесіі і заробак у наш час вырашаюць усё. Дык што ж рухае маладых людзей, гатовых нягледзячы ні на што аддаваць рэсурс і імпэт гісторыі, мастацтву, літаратуры? Хто гэтыя людзі, якія дапамагаюць культурнаму стаць зразумелым для кожнага?
У межах праекта маладыя супрацоўнікі культурных устаноў Беларусі далі інтэрв’ю і прадставілі фотаздымкі, прадметы, пры дапамозе якіх паказалі сваю працу і жыццё знутры. 

Магчыма, пабачыўшы культуру іх вачыма, вы зменіце вугал зроку.

Дарыя Карчашкіна, аўтар праекта

Полина Доля

Виктория Ильина

Вікторыя Макоўская

Ксения Фурс

Михаил Кочан

Альбіна Капцэвіч

Карына Бадылевіч 


 

Полина Доля

Арт Корпорейшн

Национальная библиотека Беларуси

Пока я искала эти вещи, я прям прочувствовала,

 как я скучаю по всему этому.

Предметы: Для начала, у меня остались мои директорские бейджи с трёх фестивалей и макет награды Листопада. На самом деле с этими вещами вышло довольно забавно. Я стояла на открытии Листопада на входе и раздавала пригласительные тем, кто их не забрал в офисе до этого. И я знаю, что должен подойти мужик, который делал награды. В какой-то момент я вычленяю его из толпы – просто по целеустремленному взгляду и лицу работяги. Он в такой потёртой куртёхе, и я думаю, что явно человек делал награды для Листопада, причём до последнего момента. Он подходит, я спрашиваю его фамилию, протягиваю ему конверт, и он мне протягивает конверт. А я в такой запаре, возникает трёхсекундная пауза, где мы молча стоим друг напротив друга с конвертами и смотрим. А в голове мысль: «Что? Я тоже куда-то приглашена?»

Но он просто зачем-то всучил мне эту штуку. Она должна была стать наградой Листопада, но здесь сзади какой-то небольшой брак вышел, он не смог это отполировать и такой: отдам Полине, отличная идея.

Директорские бейджи, я всеми ими важно размахивала, потому что…

Директорские от слова «дирекция», да?

Да.

Короче, ты не была директором, хорошо.

Нет-нет, но я была в дирекции. Я была администратором – ведущим специалистом по всему, что плохо лежало.

Один из них вот с последнего Теарта, когда я уже уволилась из Арткорпа, но так сложилось, что они наняли нового администратора только за две недели до фестиваля. И такие: а почему Марина не справляется? Ой, Марина не умеет ничего. И никто не знает, как ее учить, никто не помнит, как пользоваться терминалом, никто не понимает, где что лежит. И по итогу мне такие: «Полинаа, давай последний разочек». И я работала на фестивале за «спасибо», совсем спектаклей не посмотрела. Зато дали бейдж и попонтоваться.

Я в основном использовала их, чтобы придать себе особый вес, особенно на Листопаде. Как-то я работала на инфоцентре в отеле «Минск» на первом этаже. Туда заселили всех гостей, поэтому я с утра до вечера записывала их на показы, разруливала проблемы с пригласительными и прочим. Как раз рядом с этим отелем находится к/т «Центральный», и у нас там были показы. И каждый раз, когда в «Центральном», а в нем постоянно были какие-то проблемы с журналистами…

В плане? Их было много? Или мало?

Много, мало, не записываются заранее, протискиваются на показы, что-то требуют, кричат об аккредитации и прочем. Вот в такие моменты я выхватывала свой бейдж и, на бегу его напяливая, бежала туда… Просто, когда ты приходишь и заявляешь, что ты администратор, это не работает. А так ты – Администратор, у тебя есть огромный бейдж, и все сразу такие вежливые.

У меня была такая уморительная история. К нам ходила, правда, я забыла, из какой газеты, женщина. Она получила аккредитацию, но не записывалась на показы. Она просто любила приходить и говорить: «Я – журналист! Я – репортер! Пусти меня посмотреть ваше кино!» А там у нас как бы и так семеро по лавкам, тесно, абсолютно нет свободных мест. Я один раз ловила её в «Пионере», а второй раз… Я не знаю, возможно, она думала, что раз я словила ее в «Пионере», то в «Центральном» меня не будет. А мне из «Центрального» звонит администратор: «Полина, какая-то женщина тут кричит». Я несусь в «Центральный» с этим своим бейджем наперевес, слышу, как она ругается с местной администрацией, фильм уже начался давно. Она стоит и спорит с нашими сотрудниками, с нашим программным директором. Я выруливаю, мы с ней сталкиваемся взглядом, а она: «Ой, здравствуйте».

Короче, бейдж – это главное оружие против людей, которые не любят субординацию соблюдать, которым нужно показать, что ты имеешь некоторый вес в этом. Ну и, безусловно, чтобы я могла приносить эти бейджи и гордо заявлять, что я была в дирекции Листопада и двух Теартов. Главное не уточнять, что я чисто билетной частью занималась.

Пока я искала эти вещи, я прям прочувствовала, как скучаю по всему этому.

***

В жюри Листопада у нас был венесуэльский режиссёр. Я понятия не имею, что он снимал, но он был такой лапочка. Просто самый приятный человек, мы с ним танцевали на фуршете. Это был фуршет в честь открытия, мы тогда отмечали допоздна, я приехала домой, пару часов поспала, встала и поехала в отель. И уже 9 утра, я на инфоцентре, максимально изображаю из себя свежую, а тут этот режиссер только вываливается из ресторана. Не знаю, я уехала раньше, чем его отвезли в отель, и на это было уморительно смотреть. Было видно, что он поспал ещё меньше, чем я и… Не знаю, возможно, рассол спрашивал в ресторане или ещё чего. Но до конца фестиваля он с такой неловкостью на меня смотрел.

***

Раньше на Листопад мы открывали заявки за полгода. Нам методично и долго присылали заявки, всё это отсматривалось. Каждый год нам писали городские сумасшедшие со своим «невероятным кином», так что приходилось жёстко отсеивать подобные штуки. Плюс довольно много времени уходило на согласование программы с Минкультом, потому что к нам приходил человек-цензура, такой мужичок с чашечкой. Он садился и весь день на ноутбуке смотрел кино, которое планируется к показу, и у него была всего одна задача: если в кадре есть эрегированный член, то это нельзя показывать. Мы однажды спросили его: «А чё вы ищете?» Вот правда, что можно найти такого, чтобы кино запретить? А он сказал:

– Если член эрегированный в кадре показывают, то нельзя.

– А неэрегированный можно?

– Неэрегированный можно.

Я так смеялась. Но зачастую запреты на фильмы приходили даже не от цензоров. То есть, не потому, что они посмотрели фильм и он не очень, а потому что «знаете, мы почитали аннотацию…Как-то это не очень».

Когда ты пришла работать в Арт Корпорейшн, ты сразу была администратором и работала над всеми этими фестивалями?

Я в Арткорп попала ещё на практике, там работала моя преподавательница, как потом оказалось. В общем, я искала производственную практику, и просто написала на почту Арткорпа что-то в духе: «Здравствуйте! Я ничего не умею, но вообще всё готова делать». И меня пригласили.

Я месяц у них была на практике, но SMM-щицей. Я писала тексты для соцсетей, в основном для прокатов в кинотеатрах и театров. Потом я выпустилась, мне нужна была работа. Я на тот момент работала в Спартаке и… хотела перестать раскладывать вафли. Так что, когда я узнала, что у них уходит администратор, я такая: «Слушайте, а не хотите, чтоб вот это лицо вам поадминистрировало?». И мне сказали прислать резюме.

У меня было собеседование, но оно было довольно формальным. Я пришла, культуролог, с почти полученным красным дипломом, вот такая из себя и вообще всё умею и всё хочу, у вас уже месяц проработала. Директор меня послушала, и по ней было видно, что она не знала, что делать. Потом она спросила у других: нормальная девочка? А все такие: «Да». Ручаетесь? Да. И вот так меня взяли.

А кто за тебя поручился? Те, кто видели тебя на практике?

Да, те, кто работал. Там были почти все плюс-минус мои ровесники, на год-два старше. У нас был супермолодой коллектив, поэтому в кабинете была очень дружественная, здоровая атмосфера. Мы до сих пор чудесно общаемся.

Я была администратором. В мой пул обязанностей входила работа с билетами, я занималась подготовкой спектаклей, выдавала гастрольные удостоверения. Я бегала с заявлениями в Мингорисполком, подавала билеты на распространение в кассы, согласовывала всё с билетными операторами, набирала волонтеров на спектакли. У нас не было постоянной команды, которая помогала готовить зал, за хозяйственную часть отвечал один человек. Он значился главным администратором, но он уже не особо понимал в администрировании – я его звала, только когда нужно было с самыми жуткими бабками поругаться, вот в этом он был прям хорош. Настолько, что однажды ударил локтем женщину в ДК МАЗе… Вроде бы случайно.

Это не было пределом моих мечтаний: собирать статистику продаж и прочее, я в целом не продажник, но с учетом того, что я была не очень социально адаптированная, мне приходилось через себя переступать. С другой стороны, теперь говорить с людьми по работе – это вообще без проблем, а приходилось много разбираться.

В целом работать на площадке было довольно круто. В Арткорпе было легкое ощущение того, что всё вот-вот развалится. Мы арендовали два помещения в ОК16, у нас там были свои стулья, а больше не было ничего. Хотя нет, там был наш экран, там даже, по-моему, немного света и звука нашего было. У нас постоянно выходили конфликты с ОК16, потому что они думали, что это их свет и звук. Я вытаскивалась на площадку за час до спектакля, собирала волонтеров, мы расставляли стулья, чистили их, протирали следы рабочих, которые на них с ногами залазят, вымачивали бутафорские кишки в бутафорской крови и прочей фигнёй занимались, вот. Работа на площадке была интересной. И мне правда нравилась эта часть моей работы, в которой я максимально в театре, вокруг эти необычные люди, режиссёры! Мне очень нравилось работать с Дмитрием Богославским, он такой душечка. Мы с коллегой сидели как-то в соседнем зале, пока шёл его премьерный показ спектакля «Серёжа очень тупой». И мы сидим с ней, уставшие до невозможного, из меня этот спектакль всю душу вытряс, пьём сидр и не подозреваем, что в этот момент у актёра штаны на попе порвались. И Богославский приходил к нам спрашивать, киряем ли мы и всё ли у нас хорошо. Спросили, будет ли он кирять с нами, но он застеснялся и ушёл.

Почему ты оттуда ушла?

Ковид. Нет, на самом деле Арткорп – это такие токсичные отношения, из которых ты не можешь выйти, пока не случится что-то глобальное. Правда, работа над фестивалями была огромнейшей. С нас много требовали, я много работала, у меня был не очень нормированный график. То есть, с одной стороны, я могла приходить как удобно и не обязана была в 8.30 (вот как сейчас) быть на рабочем месте. Но, с другой стороны, пока не закончишь работу – не уйдешь просто. Любой малейший просчет драматизировался до небес. Никаких доплат за фестивали у нас не было. Первый год я думала, что уйду сразу же, как только закончится Листопад, потому что с августа по ноябрь у меня не было жизни никакой. Я мало спала, много работала, у меня всё время было занято тем, что я ношусь. И просто носиться, выть, сходить с ума за ровно ноль денег дополнительных… Правда – это вот были несколько месяцев без жизни, я принесла их на алтарь фестивалей, а они пожрали их целиком.

Мой первый Теарт длился несколько недель, когда у меня была национальная программа, я носилась туда-обратно, бегала. Потом эти крупные спектакли в больших залах, когда ещё больше стресса, потому что там тысяча человек и ты такой: «Они не влезают, почему они не влезают…»

И вот у нас заканчивается Теарт, мы садимся всей командой обсудить, как оно прошло. А я сажусь и говорю: «В следующий раз я сделаю лучше». Я выходила со своего последнего спектакля, это был «Сталинград» в РТБД, после него грузинской посольство устраивало фуршет, и я выходила с этого фуршета и думала: «Больше никогда, больше никогда, никогда, никогда». А на следующий день на этом собрании – «вот, я знаю, как можно ещё лучше в следующем году». Это просто ужасно. Также было и с Листопадом. Он длился всего неделю, но это реально неделя, когда ты с 9 до 9 здесь. Я посмотрела… Один фильм. Один. Фильм.

Это на самом деле очень иронично. Как-то нас фоткали для соцсетей, рассказывали о нашей команде, и нам предложили каждому фразу вкинуть. Я написала, что, судя по моему расписанию, я буду единственной, кто сможет всё кино посмотреть. И это был такой обман, я сама себя обманулаУ меня ещё, кстати, такая проблема вышла: мне сказали, что можно брать волонтёров в принципе без знания английского, потому что в основном приходится общаться с русскоязычными по телефону. Но это не так! При этом сказали, что будет от гостевой службы волонтёр с нами и он будет англоговорящий. В принципе, всё логично, но по какой-то причине гостевая часть наполовину состояла из французов и испанцев, тех, кто говорил на французском, испанском, норвежском, шведском, на каком угодно, но только не на английском. Со мной постоянно сидела девочка, которая говорила, что у неё плохой английский, и я не могла из-за этого практически отлучаться. Я утром выбегала, покупала себе обед, возвращалась обратно. Чтобы сходить на единственный фильм за весь фестиваль, я сказала, что я всё, два часа меня нет, я буквально бегом туда-обратно носилась, а пока шел фильм, параллельно списывалась с кинотеатром «Пионер», потому что туда завалились наши гости без приглашений вообще и было всё ужасно.

И после такой недели я сказала, что знаю, как сделать лучше в следующем году.

Правда, оно вытягивает из тебя жизнь, жилы, соки, душу, ты ненавидишь себя, умираешь каждый день, но ощущение причастности к чему-то настолько важному, настолько крупному, оно… Оно не то, чтобы перекрывает, оно просто хлопает тебя по плечу и говорит: «Ну-ну». Мы работали за идею, работали, потому что казалось – кто, если не мы. Я каждый раз собиралась уходить, как и мои коллеги. Мы клялись себе, что это в последний раз, что вот теперь мы точно уйдем, но мы не могли оставить наши спектакли, наше кино…

Всё, конечно, очень изменил ковид. У нас отменились очные показы спектаклей, а это значит, нет театра. Раз нет театра, нет нужды и в театральном администраторе. Я сидела без работы два месяца, занималась только мониторингом и налаживала онлайн-трансляцию. Но в какой-то момент мне очень сильно сократили зарплату из-за этого. И по итогу я ушла, потому что для меня просто не осталось работы. После этого я приходила помогать своему коллеге, я приходила стажировать свою преемницу, я работала как волонтер. Это про то, что пытаешься уйти, а оно такое: «Полина, для тебя есть работа», а ты такой: «О, да!». Я уже работала в Националке, писала параллельно тексты для фестиваля, потом ехала в Арткорп и сидела допоздна с новой администраторкой, а потом ехала домой, чтобы в 6.30 снова встать и поехать в Националку. И вся моя дирекция была рада меня видеть, спрашивали, как у меня дела. Все были такие милые, как будто не было всех этих дней.

Я проработала там полтора года и не жалею об этом, потому что могу всем говорить, что работала в дирекции Листопада. Как минимум приятный пунктик в резюме. Но в целом работа в культуре – это такие абьюзивные отношения, когда тебя бьют, а ты думаешь, что все хорошо.

А с Националкой сейчас тоже абьюзивно?

С Националкой было не абьюзивно до недавних пор. Это было очень хорошее место для работы, когда я только пришла… первые три дня. Между Арткорпом и Националкой я работала в Ферреро: киндеры раскладывала. Когда мне позвонили из библиотеки и сказали, что им понравилось мое резюме, мне предложили сделать тестовое задание: «Напишите что-нибудь». Я так обалдела с этого, чуть яйцо это не выронила шоколадное. Я написала небольшой материал про книжные челленджи и, как оказалось, этим и подкупила. Потому что я пришла, поработала там три дня, у меня всё было чудесно, я сделала контент план, ещё один текст, а мне говорят: «Отлично, Полина, а когда челлендж? У тебя на него три дня».

Я очень обалдела с этого, потому что я только устроилась, а мне уже всё это нести. Плюс в библиотеке всегда невнятные сроки. Говорят, что нужно, чтобы это было сделано вчера, а кому нужно – непонятно. И в итоге за несколько дней мы склепали темы к челленджу, всё подготовили, а мне говорят: «Отлично, но пока отложите».

Я многое могу простить Националке за то, что я могу делать то, что мне хочется. Потому что когда я только пришла, мне обещали творческую свободу. И вот мой первый день, я обсуждаю свой контент план с начальницей, а она такая: «Полина, это очень интересный контент-план, но половина из этих статей должны быть о библиотеке». Чего? О чем тут, простите, можно писать? Библиотека – это самое неинтересное место в мире.

Но у тебя же всё равно не так много статей именно про библиотеку?

Да, я смогла поставить некоторые условия. Уволилась еще одна редактор, и мне сказали, что нужно писать больше статей, на что я: «Хорошо, только они будут не про библиотеку». И мне сказали: «Хорошо». И оказалось, что это было совсем и не обязательно.

В целом в библиотеке неплохо работать, если делить все требования на два. Потому что там у кого-то может петух в голову клюнуть, что надо что-то сделать, вынь да положь. Мне иногда прилетали задания, что нужно сделать что-то лютейшее до обеда, а всё это прилетает в 12. Просто люди не понимают иногда, что их идею не обязательно прямо сейчас делать, пока у них есть запал. Кто-то вспомнил, что скоро юбилей у газеты «Культура», и, пока я была в отпуске, позвонил в мой отдел и сказал написать статью, но чтобы её Полина обязательно писала. Уговорили как-то подождать до того, как я выйду из отпуска. Когда я пришла, меня сразу этой работой напугали, и я думаю: «Господи, там этот юбилей может уже сто лет как прошел», а он в октябре.

Просто проблема библиотеки в том, что это госучреждение со всеми вытекающими проблемами. Я, конечно, не заявляю, что я обалденный специалист, но я всё-таки чуть-чуть больше знаю о том, что нужно современному читателю, чем женщины 40+, которые не выходили из библиотеки последние 20 лет.

В один день меня попросили придумать идеи для проекта к столетию библиотеки. Я спросила, когда это нужно, а мне ответили: «вот, сегодня в 11.30 пойдем, обсудим с замдиректора». Я за час какой-то ерунды накидала, мы обсудили их с замдиректора, она сказала: «Нормально», и мы разошлись. И я каждый раз в таком шоке с этого. Дедлайны там всегда горят, а это библиотека, там не должно ничего гореть. Библиотека ‒ это не правительство, это не какой-то госаппарат, где нужно что-то срочно делать. Там нужно только вовремя разместить новость о том, когда санитарный день, и всё на этом. Всё остальное может и подождать.

Даже с этим проектом к столетию, меня несколько раз рандомно вызывали, мы обсуждали, что можно сделать, я говорила, что можно сделать, и мы снова расходимся на пару месяцев. И кто вообще что делает – непонятно.

Что ты думаешь делать дальше? Думаешь ли ты продолжать работать в культуре или ты хотела бы вернуться в торговлю и раскладывать вафли?

Иногда мне хочется просто раскладывать вафли, чтобы не уносить работу домой, чтобы в 6 часов бросить вафли и уйти. Но опять же, у нас с культурой токсичные отношения. Казалось бы, в этой сфере нет денег, нет перспектив, нет возможности чего-то нормального добиться. Но я продолжу работать в этой сфере, потому что когда-то у нас с культурой случилась любовь с первого взгляда. Я однажды провалила экзамен на литературную работу, когда поступала, и пошла на культурологию. И с первой же лекции поняла, что это моё. У меня отвратительное направление, которое никому не надо – фундаментальная. Кому это вообще надо? Но из всех работ я выбрала крошечную частную контору, где моей зарплатой была пачка чипсов и дохлый голубь и даже спасибо не говорили за то, сколько я работала и как пыталась продать это «С училища» (спектакль – прим. Д.К.). В культуру нужно идти, когда ты молодой и весёлый, веришь, что что-то сможешь изменить (спойлер: не сможешь, но ты ещё этого не понимаешь). Я выкупила, что я не смогу ничего изменить, но это ничему меня не научило, так что не знаю, сколько я ещё продержусь в библиотеке, но дальше хотелось бы в идеале вернуться к театральной сфере.

Я просто периодически говорю с людьми о том, где взять денег на жизнь, и мне говорят – надо идти в IT. А я не хочу идти в IT, отстаньте, пожалуйста. Я хочу, чтобы везде были нормальные условия, чем театр хуже? Театр такое же развлечение, как и игры мобильные. Я не хочу ломать себя через колено просто потому, что так у меня будет шанс заработать больше, чем на талончик на автобус.

Мне кажется, что нет такого, что театр умирает или умрёт. Я скорее поверю, что умрёт кинотеатр. Мне иногда говорили: «Зачем ходить в театр, если можно просто кино посмотреть?», но так говорят только люди, которые в театр не ходят. Я понимаю, что это не для всех, как и любой вид искусства. Но театр просто про другое, он куда более живой, более пластичный, больше деталей, на которые обращаешь внимание из раза в раз. Т.е. ты кино посмотрел, и оно в следующий раз будет таким же, а спектакль каждый раз может восприниматься немного по-другому. Стоит только втянуться, и ты будешь постоянно искать деньги на билет. Опять же, я верю, что театр не умрет, потому что есть у нас в стране и хорошие режиссеры, и достойные актеры.

Кем ты хотела стать, когда была маленькой?

Я не уверена, но, по-моему, я хотела вести передачи про путешествия, где ведущий ест и ездит по разным странам. Забавно, но, наверное, все мои воображаемые должности в жизни, не считая классической мечты стать пенсионером, были связаны с культурой: я хотела быть дизайнером, хотела работать в сфере изобразительного искусства, быть иллюстратором… В некотором роде я всё ещё немного иллюстратор, так что частично я следую за детской мечтой. Но если бы я встретила себя в детстве, я бы сказала: «Полина, не надо, ты своё сердце не слушай, оно хрень подсказывает».

Чтобы ты посоветовала сделать каждому, чтобы прийти к культуре и к любви к ней?

Посмотреть Ингмара Бергмана? Просто мне кажется, что это хороший трамплин, чтобы окультуриться. Мы как-то проводили «Уикенды с Бергманом», и это и для меня стало небольшим трамплином. Так что да, чтобы окультуриться, нужно посмотреть Бергмана, выбрать себе любимого не мейнстримного художника, выбрать себе в местной галерее любимую картину, чтобы смотреть и говорить: «Это моя любимая картина!», и сходить на концерт какой-нибудь очень авангардной группы, ибо культура — это не только про что-то высокое.


Виктория Ильина

Жодинский краеведческий музей

Предмет: Кусочек кремня. Его я нашла в одной из вылазок с поверхностным сбором.

Расскажи немного про себя и про то, как ты пришла в культуру.

Я Вика. Мне 30 лет. По первому образованию я учитель немецкого. Параллельно с работой в школе училась на истфаке в ГГУ Скорины. С первой сессии стало ясно, ЧТО на самом деле моя большая любовь (я про историю). Пока я была в декретном отпуске и училась, у меня было время определиться со своими желаниями в отношении работы. Конечно я сразу пошла в музей. По чистой случайности оказалось, что буквально на днях у них появилась вакансия. И вот я научный сотрудник уже 2 года. Хотя по ощущениям всю жизнь. Учитывая, что нам пришлось пережить за эти два года и музейный форум, и переезд, и открытие нового здания, которое больше предыдущего, это очень оправданные ощущения. Суть работы научного сотрудника в музее – тебя должно быть много и везде.

Вопрос «Как я попала в культуру» меня немного ставит в тупик, потому что не культуры ради все-таки я пошла в музей. Перспектива заниматься любимым делом (историей в разных форматах) на рабочем месте – идеальный для меня расклад.

Не смущает зарплата?

Конечно смущает. Еще при условии, что на мне помимо научной работы ещё все социальные сети, сайты, все съёмки, в том числе видео. Наши зарплаты всё-таки гасят энтузиазм.

Кем ты мечтала стать в детстве?

Я много кем хотела стать. В более осознанном возрасте преобладали две профессии: археолог и психолог. Очень рядом...

Ну с археологией по стечению обстоятельств я почти попала. Всё-таки это основное направление моей научной деятельности.

Какое твое достижение в работе стало твои поводом для гордости?

Основное мое достижение – зал археологии. До моего прихода его не было. В этом мне конечно оказали помощь археологи из Института истории академии наук, мой бывший научный руководитель из универа. Они меня корректировали и направляли. Очень много бессонных ночей было переведено над неолитической керамикой и не только. В качестве закрепления в этом году я создала и реализовала проект «Три века археологии». Он состоял из цикла лекций, занятия для детей, полевой школы археолога и цикла статей в местной газете.

Как ты думаешь, почему люди вместо похода в музей или театр выбирают… ТикТок? Как это можно исправить?

ТикТок – формат коротких видео не обременённых глубоким смыслом. Люди напрягаются на работе, в свободное время они хотят отдыхать и не грузить себя лишней информацией.

Чтобы «заманить» человека в музей, можно начать с такого же формата в соцсетях музеев. Вообще это было бы неплохим послание, чтобы люди перестали олицетворять музеи с чем-то статичным, скучным и пахнущим нафталинном. Ночь в музее немного пошатнула эти представления, но я считаю, что привлекать людей через «лёгкий» формат в соцсетях очень простой и действенный способ.

Что бы ты сказала, если бы встретила себя маленькую?

Путь пройдёт с удовольствием. Все ошибки – это опыт. Да и кто бы в детстве стал слушать советы?!

Ты бы советовала людям идти работать в твою сферу?

Только если ты фанатичный. Если твои интересы (хобби) совпадают с должностными обязанностями. Как и в любой профессии – она должна быть по любви!

Работа в дружном коллективе. Фото с выставки рептилий, которая проходила у нас в музее. А мы ухаживали за этими малышками.

Вспомнила! Была у нас последняя экспедиция 28 июля. Мы проверяли состояние памятника археологии периода раннего железного века. Он находился на возвышенности, но место очень красивое, и мы решили спуститься к реке и пройти вдоль всего городища. Спустились, идём. Следы от лап животных видим. Решили, что собаки и пошли дальше.

Ничего особенного. Вернувшись из экспедиции, моя коллега показала фото следов знакомым охотнику и леснику, которые эти места хорошо знают. В общем оказалось, что это – лапы волка и волчонка, и нам очень повезло, что сезон для этих животных был сытый. А то место, где мы были, – водопой и их место охоты (там рядом были ещё и следы диких коз).

Даже фото есть с той экспедиции.


 

Вікторыя Макоўская

Музей архітэктуры і побыту

 

Звычайна ўвогуле ў гэтую сферу фрыкі ідуць…

 

Прадмет: Тут усё проста, гэта настольны календарык, ён археалагічны. У ім я пазначаю розныя працоўныя моманты. Ну і ўвогуле гэта першае, што асацыіруецца з працай, таму што я сяджу і гляджу на яго кожны раз. На розныя месяцы там розныя паметкі, звязаныя з працоўным жыццём.

Як я разумею, ты займаешся археалогіяй…?

Я займаюся археалогіяй, і гэта непасрэдна звязана з маёй працай. Працую ў фондавым аддзеле Музея архітэктуры і побыту, займаюся рознымі калекцыямі, і ў нас ёсць калекцыя “археалогія”. Калі я прыйшла на працу ў музей, я не ведала, што ёсць калекцыя “археалогія” – усё неяк так склалася для мяне цудоўна, што яна там апынулася. Ну і суадносна займаюся я раскопкамі, працую над папаўненнем гэтай калекцыі. Вядома, не толькі гэтай, але яна адна з і самая любімая.

Мы праводзім раскопкі на ўсёй тэрыторыі Беларусі. У прыватнасці мяне цікавяць пахавальныя помнікі перыяду ранняга сярэднявечча, умоўна Х‑ХІІІ стст. і Паўночна-Заходняя Беларусь.

Працоўны момант з раскопак, расчыстка пахавання.

Ты зараз дзесьці вучышся?

Вучобу я ўжо скончыла, зараз навучаюся ў аспірантуры на гістарычным факультэце БДУ на кафедры археалогіі адпаведна. У мяне шмат пытанняў і варыянтаў, чым займацца ў далейшым. Напэўна, гэта будзе тое, што падвернецца, што будзе больш падыходзіць, але тое, што гэта будзе пра археалогію і навуку – гэта факт. Але ж у нас ёсць толькі адзінае месца, дзе можна займацца толькі археалогіяй і толькі навукай – гэта Інстытут гісторыі. І тут ужо такі нюанс, што туды можна патрапіць, але пытанне наконт таго, наколькі мне зараз канкрэтна гэтага хочацца. Пакуль што я ў музеі, але, шчыра, я не бачу музей як працу на ўсё жыццё, але на пакуль што, напэўна, гэта не самы благі варыянт. Ён дазваляе мне развівацца, займацца навукай.

Таксама ў музеі я займаюся фотаграмметрыяй – гэта стварэнне 3Д-мадэляў на падставе фотаздымкаў. Ну і ў прынцыпе прымяненнем камп’ютарных метадаў у археалогіі. Падаецца, што намячаецца варыянт працы ў гэтым кірунку. Не зусім у Беларусі, але магчымасць ёсць працаваць аддалена. Магчыма, у будучыні я захачу працаваць на кафедры як выкладчык, калі абараню кандыдацкую. Варыянтаў шмат, але галоўнае, каб асноўным накірункам была археалогія.

Як ты ўвогуле прыйшла да падобнай дзейнасці?

Насамрэч шлях перадусім археалагічнай дзейнасці быў абраны мною ў падлеткавым узросце, у 15 год, напэўна. Я рыхтавалася да паступлення ў Ліцэй БДУ на гістарычнае аддзяленне і ўпершыню з’ездзіла на раскопкі. Увогуле я цікавілася гісторыяй гадоў з 11-12 – нешта такое. І, ўпершыню з’ездзіўшы, я зразумела, што хачу-хачу-хачу!

Я рыхтавалася да паступлення ў БДУ, і ў нас быў падручнік для шостага класа Георгія Штыхава (знакаміты беларускі археолаг) і там дзесьці ва ўводзінах была выява раскопак, якая выглядала вельмі цікава. Я яшчэ з падлеткавага ўзросту катаюся аўтастопам па Беларусі, і вось гэта сумяшчэнне вандровак і гісторыі ў такую дзейнасць і вылілася. І калі ў падлеткавым узросце гэта было яшчэ не зусім асэнсавана, то ўжо прыйшоўшы ва ўнівер упэўнілася, што мне гэта сапраўды цікава, што хачу гэтым займацца. Таму перадусім быў абраны шлях менавіта археолага, а ўжо далейшая складанасць заключалася ў тым, дзе б я магла б працаваць па спецыяльнасці. Таму што ісці ў школу – гэта зусім не па спецыяльнасці, ісці ў Інстытут гісторыі тады ў мяне магчымасці не было, і ў прынцыпе пасля ўнівера гэта можа і не варта было б рабіць. Засталіся музеі. І я шукала па музеях, дзе я магу ва ўсім сябе рэалізаваць, кшталту накірунку 3Д-мадэлявання, таму што якраз у музейнай сферы гэта даволі актуальная тэма: розныя віртуальныя выставы, 3Д-копіі музейных прадметаў. Уласна гэтым я ў музеі таксама займаюся зараз, праекцік ёсць у такім кірунку. І праз знаёмых знайшла Музей архітэктуры і побыту. Першапачаткова я спрабавала ў гістарычны ўладкавацца – не атрымалася. Было сярод варыянтаў пайсці ў Музей гістарычнай беларускай культуры, але ўмовы падаліся мне не самымі лепшымі. А лепшы варыянт атрымаўся толькі калі я ў магістратуры вучылася – патрапіць туды, дзе я ёсць цяпер. Так і працую.

Хочацца больш даведацца пра твае штодзённыя справы: чым ты займаешся кожны дзень?

Я займаюся, па-першае, апрацоўкамі калекцый. То-бок я накапліваю нейкі матэрыял, мне яго трэба зашыфраваць, апрацаваць, напісаць справаздачу, напісаць артыкулы, унесці ў базу – вось такая праца. Напісанне навуковых артыкулаў, напісанне кандыдацкай у гэта ўваходзіць. Фондавая праца кшталту выдачы экспанатаў на выставы, на рэстаўрацыю, афармленне папер. Большасць майго часу займае менавіта навуковая праца.

Гэтыя прыгажуны ў нас на тэрыторыі музея жывуць.

Ніхто ў калектыве не супраць, што ты шмат часу надаеш навуцы і дысертацыі?

Прынамсі ніхто не супраць. У плане калектыву ў нас усё добра ў музеі. Тая самая сітуацыя, калі пашанцавала. Людзі цалкам “за”, разумеюць, што гэта варта, цікавяцца.

Пытанне пра заробак: як адчуванні?

Я бы сказала так… Жывецца ў маім выпадку не так і дрэнна, таму што ў мяне ёсць стыпендыя з аспірантуры, якая часам больш за заробак насамрэч. І ў мяне ёсць надбаўкі за кошт таго, што я выйграла конкурс навуковых прац, атрымала прэзідэнцкую прэмію трэцяй ступені, і я, атрымліваецца, у спісе адоранай моладзі ці нешта такое. А ў такім выпадку па законе прызначаюцца нейкія надбаўкі. За кошт гэтага неяк яшчэ жывецца… На плаву, карацей.

Вельмі класна, што ты можаш зарабляць менавіта сваімі дасягненнямі…

Нуу, гэта ж не зусім зарабляць, то-бок гэта аклад. Для мяне зарабляць – гэта трошкі іншае. Калі была б магчымасць развівацца і за гэта зарабляць – гэта адно. А гэта – такое. Калі б былі гранты ці нешта падобнае – то гэта можна назваць “зарабляць”.

Што была за праца, за якую ты атрымала прэмію?

Гэта была навуковая праца, якую я падавала на першым курсе магістратуры. Па-сутнасці, гэта быў мой дыплом, прысвечаны якраз выкарыстанню камп’ютарных метадаў у археалогіі.

Што на дадзены момант ты лічыш найбольшым сваім дасягненнем?

Напэўна тое, што я займаюся палявымі даследаваннямі. У гэтым годзе ў мяне быў адкрыты ліст на раскопкі па першай форме. То-бок гэта раскопкі без абмежавання плошчы. Ёсць некалькі формаў адкрытых лістоў і з самага пачатку не даюць поўныя правы. Спачатку ёсць трэцяя форма, якая дазваляе не капаць, а толькі займацца паверхневымі зборамі і разведкай. Друга форма дазваляе невялічкія шурфы закладаць – да 24 м2. І толькі потым першая форма. І, у прынцыпе, можна сказаць, што я адзін з самых маладых атрымальнікаў ліста ў першай форме, і тое, што я магу праводзіць уласныя раскопкі – гэта, канешне, цешыць крыху. Ну і тое, што фотаграмметрыяй займаюся, якой у Беларусі яшчэ ніхто не займаецца ў галіне археалогіі і музейнай справы. Не тое, каб гэта дасягненне, але гэта вынікі, якія мяне задавальняюць.

Як ты вывучылася фотаграмметрыі?

Самастойна вучылася, таму што нідзе гэтаму ў нас не вучаць. Проста даведалася, што ёсць такая тэма, зацікавілася, зразумела, што я магу гэта рабіць. Потым інтэрнэт, падручнікі нейкія замежныя падобнага кшталту, потым пазнаёмілася з людзьмі з Масквы, якія давалі кансультацыі.

Наконт непасрэдна работы: які непрыемны момант ты можаш успомніць?

Ёсць непрыемны такі момант… Гэта ўсё, што тычыцца дзяржаўных арганізацый, іх уладкавання, іерархіі, скажам так, адміністрацыі. Уся сістэма з закупкамі, праяўленнямі ініцыятывы, з некаторымі вельмі дзіўнымі загадамі зверху… У нас была сітуацыя з суботнікам, напрыклад, дзе мы зграбаем граблямі лісце, як адзін з відаў дзейнасці. Я не кажу пра тое, што ўжо ніхто нідзе не зграбае лісце граблямі ў пакеты і нікуды не ўвозіць, таму што навошта гэта лесу? Добра яшчэ ў такіх месцах, дзе там людзі ходзяць, дзе дарожку расчысціць, дык яшчэ зразумела. Не сутнасць. Да нас прыязджалі людзі з Мінкульта і яны не тое, каб каля стаянкі, ці на дарожках – яны грабуць прама ў лесе. Ім сказалі, каб грэблі, а яны і грабуць. Трэба ім свой час адпрацаваць гэтымі граблямі, а дзе – не важна. Неяк так праходжу міма, калега мой ідзе, і я яму (неяк атрымалася занадта гучна) кажу: “О, глядзі, яны ў лесе грабуць”. Потым здзейснілася, што яны гэтае пачулі, і пайшлі з гэтымі пытаннямі не да мяне, а да нашага замдырэктара. Маўляў, там вашы супрацоўнікі з нас смяюцца, і мне потым за гэта, канешне, прыляцела. І падавалася б, можна ж да мяне падысці. Запытайцеся, што не так. Але ж яны занадта высока сябе ставяць, каб размаўляць з шараговымі супрацоўнікамі і ідуць да начальства. І ўся гэта сістэма, сістэма дзяржаўных арганізацый часам выносіць мозг.

Ты ж працуеш у фондах, значыцца ў вас там таксама наменклатуршчыны хапае? Паперкі…

Ну так. У нас у сектары ўліку толькі адзін чалавек, і суадносна ўсімі паперкамі мы займаемся.

Што для цябе значыць слова культура?

Канешне, абазначэннямі з падручнікаў казаць не хочацца. Культура – гэта веды, гэта матэрыяльныя аб’екты, гэта ў прынцыпе набыткі матэрыяльнай і духоўнай культуры чалавецтва. Калі мы кажам пра культуру Беларусі, нашага народу, гэта тое, што варта захоўваць, папулярызаваць, развіваць у нейкай ступені.

Напэўна, кожны супрацоўнік бюджэтнай арганізацыі зразумее.

Як ты думаеш, чаму людзі абіраюць ТыкТок замест музея ці тэатра?

Напэўна таму, што большасць музеяў зараз не вельмі цікавыя людзям. Большасць экспазіцый састарэлі, новых цікавых праектаў мала. Зразумела, што на іх ходзяць людзі, але таксама ходзіць не большасць. Насамрэч гэта зразумела, і не думаю, што толькі ў нас такая праблема, што большасць абяруць не музей, а ТыкТок, таму што гэта прасцей. Не напружваючы мозг, не выходзячы з дому, можна атрымаць рэлакс. Музей ўсё ж такі патрабуе нейкіх інтэлектуальных намаганняў, ўспрыняцца. А так, зразумела, калі было б больш цікавых праектаў, калі б музеі былі больш адкрытыя для людзей, працавалі б не да шасці гадзін, як людзі на працы, з-за чаго і не сходзіш. Калі б неяк усё гэта па-іншаму было абсталявана, калі б было больш віртуальных праектаў і людзі знаёміліся з музеям не выходзячы з дому, а неяк, умоўна кажучы ў Тыктоку паглядзелі канал музея, сказалі б “О, прыкольна”, і схадзілі б ужо з-за зацікаўленасці.

Ты лічыш, што недастаткова метадаў папулярызацыі, так?

Напэўна так. Можа быць.

Калі б ты сустрэла сябе ў маленстве, што б ты сказала, параіла?

Я б прапанавала рабіць так, як я раблю зараз. У прынцыпе я лічу, што я займаюся ўлюбёнай справай, усё добра. Іншае пытанне, што, канешне, магло б быць лепш, але я магу знаходзіць варыянты, каб не тое, што зарабляць, а прынамсі нармальна жыць, працуючы ў гэтай сферы.

Можаш параіць кнігу, якая зацікавіць людзей даведацца больш пра тваю справу?

Таміслаў Шола “Вечность здесь больше не живет” – гэта пра музеі. Гэта чэшскі музеязнаўца, які вельмі добра апісвае праблемы сучасныя ў музейнай сферы, як яны маглі б вырашацца. Гэта даволі цікава нават з пункту гледжання філасофіі.

Як чалавек культуры і навукі, што б ты параіла кожнаму чалавеку зрабіць хаця б аднойчы?

Напэўна з’ездзіць на раскопкі валанцёрам. Гэта цудоўны вопыт жыцця ў рамантычных лясных умовах, у замкнёным калектыве, Магчымасць дакрануцца да гісторыі, у асяроддзі маладых вясёлых людзей. Гэта і археалагічная рамантыка, і магчымасць штосьці даведацца пра сябе, знайсці сябе ў літаральным сэнсе.


 

Ксения Фурс

Могилевский областной театр драмы и комедии им В.И. Дунина-Марцинкевича (Бобруйск)

Предмет: карандаш с Республиканского фестиваля национальной драматургии им. В.И. Дунина-Марцинкевича.

Я вижу, как у нас в театре актеры перегорают. Потому что практически каждый, кто не новопришедший, кто уже работает, они говорят, что-то вроде «Я любил свою работу очень давно. Теперь мне нравится сам труд, процесс, т.е. заниматься любимым делом, но все, что вокруг этого крутится, просто выбивает из колеи». Людям не хочется ничего: ни выходить на сцену, ни работать – ничего.

Я бы не сказала, что их труд намного сложнее, что у актеров должна быть намного больше зарплата, чем у всех остальных. У всех разный порог выносливости, у всех разные способности. Актеры учились на то, чтобы быть актерами. Они не превозмогают себя каждый день, чтобы воспроизвести какого-то персонажа. Поэтому это такая же работа, как и все остальные работы. Одно дело, конечно, они все хотят быть популярными, чтобы у тебя была большая зарплата, и чтобы все гонялись за тобой. Это уже другой момент. А когда ты работаешь просто в театре, не снимаешься в кино, это должно заставить больше думать о том, как себя задействовать так, чтобы твоя зарплата поднялась – и так в любой деятельности, абсолютно любой.

Но это все слова. Я не работаю актером, тем не менее. Но настроение актеров всегда очевидно, всегда. Люди вообще не стесняются своего настроения и, кстати, что тоже преимущество этой профессии. Ты можешь вести себя максимально экспрессивно, ты можешь хамить, дерзить, разговаривать двусмысленно, высказывать свое недовольство, а все скажут: «А, актер». И не только. Они могут коллективно собраться и сказать, что их не устраивает. Показательные выступления. Но это очень интересно. Когда ты сидишь просто и думаешь: «Отлично! Молодцы!» В этом плане работать в театре очень круто – иногда актеры говорят за тебя.

Расскажи, кто ты здесь? И как ты сюда попала?

Я работала сама на себя, я фотографировала. Потом мне захотелось больше общения, больше саморазвития. А мое саморазвитие заключается как раз в общении, потому что, когда ты работаешь сам на себя, ты можешь сам себе сидеть дома, в компьютере, можешь гулять целый день. Захотелось какой-то самодисциплины. И все это меня коробило-коробило. Вот представь, как это: взять, собраться, решить, что я закую себя в наручники, пойду вот так трудиться, пахать. Нет, я не собиралась устраиваться на работу даже, если честно, но мне хотелось перемен.

Я подписалась на фотографа, и она выставила в историю (а это была первая вообще история, что я у нее посмотрела) с объявлением «Приглашаем работать в театр администраторов, менеджеров по рекламе». И меня щёлкнуло. Да, это то, где мне нужно быть. Вот прям такое твердое решение. Я еще в постели лежала, я подскочила с постели, бегу, звоню.

‒ Что делает администратор и менеджер по рекламе?

А моя мама отвечает:

‒ У тебя все получится.

Мечтала меня уже пристроить куда-нибудь. И я, собственно говоря даже без звонков, я пришла сюда. Мне подсказали, как пройти в отдел кадров, а оттуда меня направили просто сразу к заместителю директора. Мы пообщались… И на самом деле медкомиссия заняла у меня два дня, и уже через три дня я здесь работала. Хотя найти сюда человека не могли очень долго. То есть меня перещелкнуло, желание перемен пересилило, и всё. Причем какие-то объявления на местных сайтах с вакансиями – они не мелькали. Вот у меня друзья искали работу, знакомые всякие разные, и они не видели, что в театр кто-то там требуется. А мне вот как-то кинулось. Как говорит моя зам директор: «Здесь не бывает случайных людей».

Как-то так. Конечно, мне не хотелось идти именно администратором работать, у меня художественное образование. Администратор – это зажатость. Ты должен быть сдержан, ты должен уметь выходить из конфликтных ситуаций, в таком ключе. Ты должен быть на струнке и сохранять спокойствие. Зачем я сюда пришла собственно – учиться этому. Есть у меня природное волнение, творческое такое виляние настроений. И я подумала, что начать с администратора работу в культуре – это также хорошая возможность посмотреть все изнутри, потому что администратор как раз смотрит на все изнутри.

Когда я пришла только на работу, мой коллега-художник меня обмотал, и я говорю: «Привет земляне, я пришла с миром». Это про резкий контраст того, как я пришла на работу, как я вышла из дома в люди. 

 

То есть ты себя дальше как-то в этой сфере видишь?

Я вижу себя в сфере культуры, определённо. Единственное: хотелось бы более творческой работы.

А кто ты по образованию? Ты сказала, что у тебя художественное.

Я педагог ИЗО и черчения. Но учиться дальше по этой специальности я не хочу. Вот почему-то с возрастом случилось так, что я поняла, что я заставляю себя рисовать. Точнее… Я не заставляю, но это желание приходит слишком редко, чтобы уделить ему больше времени, пойти учиться куда-то дальше. К тому же это также неоплачиваемо, как и работа в театре.

Как ты выживаешь на такую зарплату? Как ощущения?

Ну… Так себе. Во-первых, я живу с мамой. Мне в принципе это комфортно, потому что у нас прекрасные отношения. И на эту зарплату, ну, так как я не снимаю жилье, я могу купить еду, положить на телефон, а всех остальных денег мне хватает, чтобы поездить на такси, купить себе кофе – т.е. я вот в таком ключе. Мне нравится тратить деньги на просто приятности для себя. Потому что я понимаю, если я просто хочу попить с подружкой кофе в кафе с пирожным, то если я этого не сделаю я не захочу завтра ни на работу, ни жить просто. Вот, в общем на себя. Но это сложно. Хотелось бы больше. Я прекрасно понимаю, что сфера культуры она не очень спонсируется, если судить по театрам. Очень мало театров, которые хорошо дотируются свыше, кроме каких-то государственных, областных и то не всех. Т.е. наш театр он просто регион получается. Поэтому и дотации мало, и всего остального. На деле, когда планируется постановка спектакля какого-то, то вносится предложение. Это может быть предложение частное. Например, кто-то в театре, даже актер или режиссер может внести свою идею о постановке спектакля, приуроченного к чему-то. Но для этого нужно найти спонсора. По крайней мере сколько я здесь работаю и сколько я общалась со своими коллегами, очень редкий случай, когда спектакль идет откуда-то сверху. Такого не происходит. В основном это спонсоры. Вот, допустим, у нас была премьера спектакля «Песя и Янко» и открытие 77 сезона – этот спектакль посвящен бобруйскому гетто, с образования которого прошло 80 лет. И этим спектаклем мы отдаем дань такому событию. Естественно, спонсором этого спектакля был фонд Зелигера – это мужчина, который собирал там черепа на велосипеде, чтобы сделать мемориал погибшим в этом бобруйском гетто евреям. Это очень важная постановка, но на нее нашелся спонсор, и потому удалось ее поставить. На все остальное, на самом деле, идут в основном деньги театра.

Значит, вы в некотором роде на самоокупаемости?

В основном, да. Просто мы на ступени получения денег от государства идем, например, вторые после могилевского – областного театра. Естественно, финансирование можно получить, например, получив премию за какой-то другой спектакль. Но на все сейчас серьезное распределение доходов. Выгодно ставить постановку или нет. В театре произошли изменения уже давно – ориентируются на приход зрителя. А зритель в основном идет на комедии, хотя, конечно, драмы несут в себе большую ценность, например, историческую, на которую могли бы вот опять же выделяться деньги, чтобы спектакль улучшать, вывозить куда-то… Но люди приходят на комедии. И это трансформирует само искусство, сам приход в театр как в место какого-то просвещения. Люди приходят посмеяться, практически как в кинотеатр. И поэтому постановки получаются именно такие, несерьезные. Казалось бы, театр что-то большее. Сейчас в культуре во всем такая тенденция. Для общества потребления тебе просто нужно сделать такой продукт, который просто купят и всё.

Мне кажется, в театр ходит довольно мало людей. Сейчас все находят другие досуги. А так как не приходит сюда дотаций, новые постановки вещь такая расплывчатая: глядишь поставят, глядишь не поставят. А людям не нравится ходить на одно и то же. Кино же хотя бы закупают новое на регулярной основе. А в театре немножко все сложнее.

У тебя есть идеи, как привлечь людей в театр, причем на какие-то высокие постановки? Как повлиять на людей, чтобы они тянулись к большему?

Я думаю, что нужно искать своего зрителя просто. На каждый спектакль есть свой зритель. Кто-то хочет просто прийти всей семьей и отдохнуть, потому что он устал… А я люблю серьезные постановки. Из текущих спектаклей мне нравятся такие сомнительные, когда люди просто встают и уходят просто посреди показа, потому что не выдерживают гроб на сцене. Эта постановка, например, нашла меня, как зрителя, а чтобы найти других зрителей, которым понравится именно эта постановка… Это всегда реклама, информация широко должна расходится, т.е. это большая реклама. Это должно быть везде, это должно быть четко и понятно, с целеполаганием. Я думаю, как и просто в продажах, покупатель найдется даже на какую-то уже залежавшуюся вещь, вопрос времени и места.

Человек, который раз хотя бы приходил на драму, и она ему понравилась, вернется. Нужно просто первый раз затащить, самое сложное – это первый шаг.

Сейчас из-за хорошего развития медиа не велика разница между актером и блогером, который пишет тексты, снимает видео в тик-ток и так далее. Я также могу зайти к одному и ко второму на страничку, встретить их где-то. Эта разбежка социальная стала не такой значительной. Поэтому какие-то современные способы привлечения зрителя я не осуждаю – в борьбе все средства хороши. Медиа стали очень популярны, да и все быстро забывается.

Конечно, за счет этого культура обесценивается. Культура театра, например. Раньше театр был местом, куда ты идешь как будто на выход. Это такое событие в твоей жизни. Люди приходили сюда и даже переодевались. На самом деле до сих пор переодеваются, но это только, так скажем, ценители. Они переодевались, а раньше в театре был буфет. Они приходили за час до спектакля, брали в буфете что-то, беседовали, изучали программку. Потом проходили в зал, в тишине, не шелестя своими бумажками, и смотрели спектакль. По завершению опять же переобувались-переодевались, опять же смотрели все в театре – такое полноценное культурное времяпрепровождение. А не как когда ты забежал, опоздав на 5 минут, тебя посадили, хотя раньше таких на спектакль вообще не пускали. И пускают потому, что нет людей. Люди не хотят ходить в театр.

Но с другой стороны, так потому что все просто обесценилось. И это полноценный момент нашего теперешнего бытия – мир стал быстрее. Но я рада, что есть люди, которые остались ценителями. Мне бы хотелось очень, чтобы театр оставался таким самобытным. И тогда бы и актерская игра была другая, и спектакли ставились бы более осмысленные, и туда приходили не только скрасить свой вечер, но и свой внутренний мир, и чтобы выходили оттуда с какими-то мыслями, даже может быть с нужными им решениями, вдохновением и так далее. А из-за скорости мира театр превращается в просто досуг и все. Потому и приходится приглашать в спектакли просто как на досуг. Я не могу повлиять на желание людей прийти в театр, я могу предложить, но не могу дать познать, потому что это общий процесс – обесценивания.

Это изображение висит у нас на выходе на сцену. Оно напоминает мне, как нужно на все смотреть, чтобы это было в пользу саморазвития и было интересно. Круто искать искусство в себе, а не просто ходить на работу.

 

Наше сопереживание придает нам силы работать дальше. Когда я только устроилась, все знакомые у меня спрашивали: «Ну как, ну как тебе?». Со всеми пришлось познакомиться, потому что театр – это организм. Театр, как нигде, – это настолько взаимосвязанный процесс, когда от действий каждого зависит всё. Казалось бы, какая связь у администратора с актерами, но даю, например, отмашку, что мы можем начинать спектакль. Если, например, я ее не даю, то они начинают суетиться, у них какое-то волнение. Я прихожу и их успокаиваю, что там такие и такие проблемы, что подождите 3 минуты, там вас ждет полный зал зрителей. И им становится легче, уже не нужно думать, а сколько там людей, переживать мне или не переживать и прочее. Какие-то моменты с документами, когда актеру нужно что-то распечатать, постановку, например, потому что они писали ее от руки и хотят предложить к премьере. Когда мы выезжаем на гастроли – это команда. Целый автобус наполняется людей, которые позаботятся о том, чтобы была подготовлена площадка, чтобы актер не пришел и не сказал, что не будет тут работать, потому что тут грязно. Чтобы костюмер не расстроилась, что она стирала, а актеры катались по полу грязному, чтобы нам заплатили вообще на эту их работу. И каждый человек отвечает за свою какую-то важную часть. Я не видела больше такого. Ну, например, человек на заводе работает, он делает, например, какую-то свою деталь. И да, он участник общего процесса, но он может не иметь о нем понятия вообще. А я как организатор, организовываю этот момент, но в случае, если меня спросит зритель, я должна знать и рассказать, о чем постановка, я должна вникнуть, я должна человека привлечь. Мы, вот правда, единый организм. Я называю художественный состав театра его сердцем, а администратор, служба по работе со зрителями – это его как бы голова. И одно без другого никак не может работать вообще, хотя нам порой и часто друг друга понять. Они, например, хотят что-то очень поставить, сыграть, а мы понимаем, что зритель не придет, и им будет это неприятно.

И когда я пришла работать, и меня спрашивали: «Как тебе?», то я отвечала, что мне нравится, что я как ни крути с этой работой приобщена к культуре и к тому, чтобы между сценой и зрителем что-то произошло, что я делаю этим ценный вклад. А мне отвечали: «А, человек идеи...» Но это правда, и у меня это до сих пор не проходит.

Ты у меня спрашиваешь, как я выживаю на зарплату. А я же не ради нее здесь, мне плевать, мне нравится то, к чему я тут имею отношение, мне нравится это все. Я искренне радуюсь, когда я вижу спектакль, когда я вижу, как зрители смеются или встают и хлопают, и как выкладываются актеры. Вот сегодня у нас была сказка «Муха-Цокотуха». Я ее видела впервые, а сегодня у нас был какой-то аншлаг. И я вижу, как дети и хохочут, как кто-то заплакал от вида паука. Я сижу – и у меня слезы наворачиваются. Потому что я знаю, что люди на сцене тоже переживают за результат. В общем меня это все так растрогало, что, наверное, вот за всеми этими эмоциями я все-таки и пошла сюда работать: за жизнью, за чувством, которое тут возникает. И за такое волнение всегда, особенно перед премьерой, когда зрители еще не видели, и волнуешься, понравится им или нет. Когда ты видишь, что им не нравится, то это расстраивает до глубины души. Не все в театре так относятся, но на мой взгляд, людям нет смысла работать в культуре, если они этим не дышат, если им безразлично. Тем, кто просто хочет ходить на работу и приходить домой. Есть куча других областей и специальностей, чтобы ходить на работу и просто зарабатывать деньги. Если ты не отдаешься, то это чувствуется и мешает работе на самом деле. Потому что я могу предложить какую-то идею, например, давайте снимать видео со стихами, и сталкиваешься с тем, что инициативы ноль, люди не понимаю, зачем. А затем что, посмотрит молодой человек это видео и подумает: «О, это в нашем театре. Надо сходить разок». А потом придет домой, и скажет маме, что ему так понравилось, а мама ответит: «Так возьми брата младшего». Как ни крути, чувствует это человек или нет, он окультуривается. Потому что ты видишь это своими глазами: возможности человеческого тела, способность перевоплощаться. Потому что даже я в свои 22 сижу и вижу, что вот он – человек, а вот он – муха, ну настоящая муха. Процесс идет, пока ты просто сидишь и смотришь. Что бы ты ни смотрел на самом деле. А драмы, как мне иногда кажется, это такой бедтрип который должны пройти все, вникаешь ты или не вникаешь в это, но ты начинаешь задумываться о чем-то.

Если бы ты могла посоветовать каждому однажды сделать что-то, то ты бы посоветовала сходить на драму?

Я думаю да. Либо для начала просто однажды прийти в театр. Просто мое личное мнение и ощущение от тех же комедий не заставило бы меня вернуться снова. Это мое – когда проводишь досуг, а после этого хочется подумать о чем-то. Тогда как я попила в кафе кофе на свою маленькую зарплату, и мне не хочется думать о том, какое же оно было кайфовое, и как же мне хочется вернуться сюда снова. Человек идеи, наверное, сможет даже за сто рублей, даже за ничто приходить и что-то делать, потому что кайф.

Я сейчас задумалась: а что, если это и есть проблема, что в культуре люди готовы работать за маленькую зарплату, потому что им нравится, что они делают и где находятся, и на нас таких наживаются? Актеры? Куда они пойдут? За столом сидеть в офисе бумажки перебирать? Нет. Оставим им денег так, как есть. Я не знаю, почему финансово культура так страдает. Хотя, предполагаю. Есть пирамида Маслоу – пирамида базовых потребностей, и когда самые базовые потребности удовлетворены, то человек начинает задумываться о высоком. А сейчас, во всей этой быстроте мира, люди могут и забывать вообще о том, что вокруг тебя что-то происходит. Потому что когда не удовлетворены базовые потребности, на них порой нет времени, то они не придут. Хоть и билет не дорогой, дешевле порой чашки кофе.

Подожди, сколько у вас билет? 4 рубля?!

Да, это шок, это 450 мл кофе. И человек думает: «Пойду-ка я лучше попью кофе, чем пойду в театр». Но я считаю, что за такую цену актеры наши отлично играют. Культура – это потом. Сначала, поесть, поспать, оплатить.

Я вот поражаюсь, почему у нас в театре до сих пор нет театрального кружка? Нам звонят, наверное, каждую неделю и задают такой вопрос. Но мне никто не может ответить. «А кто им будет заниматься?»

А сколько ты тут работаешь?

Больше полугода. Мои дела в основном организационные и дежурство на спектаклях, чтобы все службы вовремя начинали свою работу, и чтобы не возникало никаких сложностей. Компот из разных ягод – работа администратора.

В основном спектакли вечерние заканчиваются очень поздно, и я заканчиваю поздно и бреду домой по этой темной аллее и иногда на ней полная пустота. Этот контраст и нравится мне, и вызывает во мне меланхолию: только вокруг было столько людей, столько реакций, а тут я выхожу, меня пробивает холодный воздух и вокруг звенит от тишины. В основном я всегда ухожу последней. Рядом шторка клуба, который находится в здании театра – все уже ушли и остался только этот клуб.

 

Ты успела за это время что-то сделать, чем ты можешь гордиться?

Наверное, то, что я перестала бояться вообще. Во-первых, перестала бояться брать на себя ответственность. А победы личностные влекут за собой и победы в работе. Победа – это, наверное, когда к тебе нет никаких вопросов. Я стала смелее. Я в коллективе до этого никогда не работала.

А это фото про то, что иногда надоедает этот кабинет и хочется большего движения. Когда сталкиваешься с непониманием, и его хочется скорее разрешить или уйти. Но я не могу все это оставить.


 

Михаил Кочан

Музей современной белорусской государственности

Предмет: монетка, которую мы в музее используем, чтобы решить, кто поведет экскурсию. Я обычно выбираю орла.

Сколько ты тут работаешь?

Три года. Начиная с 2017 года, сразу после выпуска, с перерывами. Я отработал год, до октября 2018 года, и уволился. И потом вернулся в 2019 году и работаю до нынешнего времени.

А почему произошел такой разрыв?

Я уходил работать на другую работу, там не сложилось. Ну, что могу посоветовать: никогда не работать педагогом-организатором. Собачья работа, особенно когда в целом творится бардак.

А почему ты вернулся именно сюда?

Потому что не было собственно других вариантов на тот момент. Я находился в поиске достаточно долго. На самом деле в школе я честно отработал месяц и уже на конец месяца я стал понимать, что мне, наверное, это не нужно. Потом я полгода находился в поиске работы, восстанавливался в магистратуре, и получилось вернуться в музей. Т.к. это был наиболее выгодный вариант и плюс меня самого позвали. В этот раз мне позвонила начальница и предложила вернуться, в принципе и платить стали больше.

Я не буду задавать вопрос о том, сколько ты зарабатываешь, но спрошу, как ты живешь за эту зарплату?

На самом деле достаточно тяжело. Как думаю ты хорошо понимаешь, в сфере культуры много не заработаешь, если ты не в руководстве сидишь. А научные сотрудники получают довольно мало. Конечно, зарплата растет, но вместе с ней растут и цены, поэтому это не сильно замечается. Если раньше казалось, что 500 рублей – это неплохо, то теперь это все еще неплохо, но уже не хватит. Может только если жить не отдельно, а с родителями, например. А так, для того, построить собственную жизнь, собственную семью на такую зарплату не получится. Поэтому спасает то, что я еще одновременно учусь в аспирантуре в БГУ и получаю стипендию. Из-за того, что я минчанин, не воспользуешься какими-то профсоюзными плюсами, я практически не могу претендовать на арендное жилье. Поэтому приходится где-то экономить, подработки находить.

Что ты можешь в целом сказать про свою работу? Нравится ли она тебе?

Моя работа мне нравится. Особенно нравится, когда ко мне приходят посетители, которые очень заинтересованы. Даже может лучше, когда они не заинтересованы и могут приобретать интерес во время экскурсии. Были люди, которые приходили и подозрительно относились к этому музею, а после они довольные, благодарят и говорят, что им было очень интересно. Да, бывают и другие люди, которые во время экскурсий ходят по музею, а потом говорят, что было очень интересно, но, когда спросишь, что интересно – молчание.

Это день, когда наш музей посетила делегация в составе сопредседателя парламентской группы дружбы Беларусь-Швейцария Маргарет Кинер Неллен и посла Швейцарии в Беларуси Клода Альтерматта. Это отражает один из интересных аспектов моей работы: случайные встречи с представителями дипломатических делегаций и других людей при должности.

 

Меня очень вдохновляет, когда люди испытывают интерес, задают вопросы, когда можно с ними потом поговорить. Да и вообще я такой человек: когда я чем-то занимаюсь, я стараюсь себя этим заинтересовать, потому что если мне не интересно, то я не готов заниматься делом вообще, даже ни за какие деньги. Так что к своим экскурсиям я подхожу достаточно оригинально. Для меня экскурсия это что-то среднее между лекцией и стендапом, с учетом опоры на предметный ряд, т.к. музей – это предметный ряд. В лекционной части я опираюсь на экскурс, но факты подаю дозированно, потому что полная экскурсия по музею займет час, а может даже и два. Когда приходят индивидуальные посетители – это обычно два часа, а когда приходят иностранцы и хотят экскурсию на английском языке, то это тоже два часа. А вторая часть – это необходимость правильно подать, чтобы люди не заскучали. Нужно где-то пошутить, рассказать пару забавных моментов, и тогда народ расслабляется. Потому что если порционно подавать только информацию, то это тяжело. В принципе у нас каждый научный сотрудник читает по-разному. Это очень зависит от того, какой темой кто больше интересуется. Например, мой коллега больше рассказывает про спорт и про промышленность, я больше про деньги рассказываю, потому что раньше я занимался временными выставками про историю денег и денежного обращения, я потому мне это как бы интересно, поэтому я про это рассказываю. Или про ранние годы становления независимости – тоже добавляю какие-то интересные факты. Работа мне в целом нравится.

Обычно нам достаточно сложно выполнять планы, учитывая многие особенности нашего музея. Мало кто посчитает нужным приносить с собой паспорт, записываться, и предпочтут нашему музею другой. Но те, кто не испугается сложностей с проходом, те к нам придут. За счет них мы и стараемся делать кассу. Вот примерно так все и выглядит.

За те годы, что ты работаешь, что ты считаешь своим главным достижением?

Знаешь, наверное, таким обычно является первая выставка, которую ты открыл, над которой ты работал. Это был 2019 год, выставка, посвященная как раз белорусскому рублю. Я работал над созданием концепции, коллективно мы подбирали предметы, и я учувствовал в ее открытии. И этот момент, когда меня обступили представители СМИ, появилось ощущение, что я уже сделал что-то важное. Плюс то, что я в целом занимаюсь хорошим делом – рассказываю людям то, чего они про нашу страну, например, не знают. И стараюсь подавать это именно так, чтобы у людей не возникало ощущения, что я им что-то пропагандирую. Я в целом ничего не пропагандирую, я им даю факты, а они сами уже с ними работают.

Это фото инсталляции, которая отображает прилавок магазина приблизительно 1990-1996 гг., который был частью нашей выставки «Белорусский рубль. Четверть века истории». Там были аутентичные весы, деньги, купоны и образцы различных товаров, которые можно было встретить на полках магазинов тех лет. И это одна из тех творческих работ (не только моя, над этой витриной мы совместно работали), которой я по-настоящему горжусь.

 

Что для тебя вообще культура?

Это довольно сложный вопрос. На самом деле над ним до сих пор бьются многие мыслители и просто примазавшиеся. Если вспомнить даже занятия на истфаке, этот вопрос нам задавал Олег Валерьевич Перзашкевич, светлейший человек, и мы за пять семинаров так и не нашли на него ответ. На самом деле культура – это все, что окружает человека и все что исходит от человека. Как говорил Линкольн: «From the people, to the people, by the people». Человек является ее основным и производителем, и потребителем. Поэтому мы можем считать культурой материальное, любую архитектуру, произведения духовной культуры, социальной. Культура – это очень многогранное понятие, которое уже очень далеко отошло от классического определения обработки земли. У каждого примерно свое виденье на этот счет, но в чем-то есть пересечения. И главное, наверное, найти эти пересечания, потому что с конкретным определением сейчас, наверное, возникнут трудности, потому что многое может быть не учтено. Например, пользуясь логикой Олега Валерьевича, если культура – это все, что производит человек, то человеческие испражнения тоже считаются культурой.

Кем ты мечтал стать, когда был маленьким?

Когда был совсем маленьким – супергероем, если вспоминать записи из садика, за которые мне уже немного стыдно. В школе мечтал стать археологом и собственно, наверное, это и определило выбор именно исторического профиля, хотя к тому моменту я к археологии подохладел. Но в целом хотелось заниматься историей, и пока что я иду к этой цели. Хотя сейчас возникают вопросы, о том, кем бы я хотел сейчас себя видеть. Есть несколько вариантов, но в итоге хотелось бы оставить после себя что-нибудь помимо потомства, чтобы внести вклад в общечеловеческую культуру.

В принципе я думал, не бросить ли мне науку и заняться писательством, потому что когда-то я пытался, у меня получалось, но лень и потеря вдохновения подпортили ситуацию. У творческих людей на самом деле сложно с этим, с творческим процессом и с душевным состоянием, думаю, ты понимаешь. Я бы продолжал работать где-то в культуре, но тут конечно происходит столкновение того, чем хочешь заниматься и чем нужно заниматься. А нужно зарабатывать деньги. Поэтому очень сложно совместить. Я восхищаюсь людьми, которые могут заниматься любимым делом и получать за это те деньги, за которые возможно жить, а не существовать. Поэтому это одна из таких целей, к которым я стремлюсь. Глобальную цель я уже озвучил, а это скорее как одна из дополнительных – совмещать приятное с полезным.

Расскажи какой-нибудь специфический случай из твоей практики.

Был один очень забавный момент, который позабавил всех. Как-то один раз в музей пришла девушка, очень яркая девушка, азиатка, с розовыми волосами и одетая как кукла. Когда я начал проверять ее паспорт, то оказалось, что это парень. И когда я присмотрелся, то понял, что это все-таки именно парень. И забавнее всего было наблюдать за реакцией окружающих, потому что мне в принципе не видится в этом ничего такого, ничего необычного, в наше время можно много чего и поинтереснее придумать. Но забавно было наблюдать, как таращилась служба безопасности, коллеги интересовались: «Ну расскажи, как ты вот с ним ходил?»

Забавный был паренек, очень любил селфи делать. Я потом чуть-чуть поизучал: вроде как это одна из субкультур в азиатских странах. Суть ее в том, что они наряжаются под конкретных кукол – это как часть их культуры.

Бывали и посетители, с которыми было очень интересно поговорить. Один был американец, родом из Минисоты, который был убежденным коммунистом и ненавидел своего брата за то, что он буржуй. В разговоре он буквально пожелал ему смерти. Или, например, был дедушка, работник Зеленстроя, который еще в советское время занимался составлением топографических карт отдаленных регионов России, и его картами пользуются вот до сих пор.

Тот самый дедушка.

 

Еще однажды, когда я был один в музее, ко мне пришел посетитель из Чехии, он очень хорошо понимал по-русски. И только когда я взял у него документы, я понял, что это действующий посол Чехии. А ты знаешь, что о приходе таких гостей обычно сообщают заранее. Мы ходили с ним два часа по музею и очень приятно поговорили.

Почему люди выбирают провести свободное время в ТикТоке, а не в музее?

Если мы берем в расчет основную массу людей, которые смотрят ТикТок, то в основном эти люди не знают о существовании большинства музеев, о том, что идет в кино или о чем-то еще. Поэтому они используют то развлечение, что им доступно. Наверное, не оригинальный ответ, но это гораздо проще и ближе. Потому что музей – это, к сожалению, довольно вымирающее средство развлечения. Сейчас это не столько образовательный досуг, сколько с упором на развлекательное. И поэтому музеям очень сложно конкурировать с интерактивными развлечениями: с интерактивными музеями, с ТикТоком, с Ютьюбом. Зачем вставать с дивана, если ты можешь посмотреть часовую лекцию о том же? Технологи упрощают нам жизнь, но при этом усложняют работу более традиционным образовательным средствам. Люди выбирают то, что им ближе, поэтому чаще у нас в музее бывают люди взрослые.

Тебе кажется нормальным то, что музеи популяризируют себя с помощью современных медиа?

Как говорится, черный пиар – это тоже пиар, деньги не пахнут, а цель оправдывает средства. Поэтому, наверное, да, но я поясню. С одной стороны — это нужно и оправданно, т.к. конкуренция заставляет идти на любые способы привлечения внимания, таких как съемки челленджей для ТикТока, продвижение соцсетей. Я даже сам подумываю публиковать в наши соцсети мемы, но не думаю, что это будет хорошая идея, т.к. у нас не очень большая аудитория и в принципе мемы у меня тоже своеобразные. Но главное, чтобы не терялось содержание за всем этим. Например, если Музей истории Великой Отечественной войны начнет записывать челленджи, то это будет, как это сейчас говорят, кринж. Это тоже должно быть уместным с точки зрения мнения общества. Если определенный музей, который ассоциируется с более высоким обществом, решит захватить аудиторию помоложе вот такими способами, он рискует не захватить аудиторию помоложе, а также и утратить свою постоянную аудиторию, которая решит, что это вульгарно и вообще фу. Это очень тонкая грань, тут нужно в каждой конкретной ситуации действовать учитывая особенности и возможности музея, запрос клиентуры, тенденции современного мира. Тенденция в мире сейчас как раз близится ко всем развлекательному, но все же продвижение в Тик-токе – это то, что доступно не всем.

Ты как музейщик, как человек культуры, что бы посоветовал сделать каждому хоть раз?

Сложно сказать. Я думаю, каждый человек должен осознанно прийти к культуре. Т.е. осознанно захотеть пойти в музей, взять в библиотеке книгу, написать что-то, послушать оперу, сходить на концерт – сделать что угодно, но сделать осознанно. Потому что, когда человека тянут в культуру, – это не ведет к развитию личности. Это влияет на развитие личности, но это не сознательный выбор, что очень важно.

Можно подобрать еще пару примеров. Если мы говорим о белорусской культуре, то это самому прийти к прочтению наших классиков. Чтобы не в школьной программе, а чтобы самому прийти и захотеть почитать Шамякина, Колоса. Или сходить посмотреть тот же балет «Князь Витовт». Посетить главные музеи осознанно. Но каждый, я думаю, для себя выберет сам.

В моем случае это будет прочтение «Новай зямлі» Я.Колоса, потому что я к своему стыду еще ее не читал. Просто я ленивый и до этого нужно дойти.


 

Альбіна Капцэвіч

Цэнтр дадатковай адукацыі «Зорка»

Дом творчасці (Ліда)

Прадмет: Першая асацыяцыя, якая ўзнікла, звязаная з планшэтам я вядучая. У мяне дзве асацыяцыі толькі гэта альбо планшэт, альбо ліст паперы. Таму што сапраўды, культуры трэба казаць. Нават калі ты сцэнарыст або рэжысёр, мне ўсё роўна даводзілася прыходзіць і абараняць свае праекты. Гэта па-дурному выглядала тлумачыць, што ён сапраўды ўнікальны. 

Я першапачаткова пачала працаваць у Цэнтры дадатковай адукацыі, ён адносіцца да адукацыі, але там ёсць культарганізатары і рэжысёры, гэта ўваходзіць у нашу культуру. На жаль, я не разумею, чаму так адбываецца, але палова цэнтраў адукацыі, установы, напрыклад, школы гэта ўсё належыць да Міністэрства адукацыі, але, напрыклад, Дом культуры ён ужо належыць да самой культуры. Хоць першапачаткова я падазравала, што гэтая сфера будзе трошкі сыходзіць, ну ці хаця б раздзеліцца трошкі. 

Я яшчэ працавала ў Доме творчасці, і таксама меркавала, што ён будзе належыць да Міністэрства культуры. Але не – да Міністэрству адукацыі.

Пералічы месцы, дзе ты працавала.

Я працавала першапачаткова ў караоке-бары як культарганізатар, але называецца пасада на самай справе менеджэр і арт-менеджэр. Потым я ўладкавалася ў Цэнтр дадатковай адукацыі «Зорка» Фрунзенскага раёна г. Мінска, пасля перайшла ў Дом творчасці, гэта ў Лідскім раёне, Гродзенская вобласць і адначасова працавала аніматарам у парку Дрымлэнд у Мінску. Калі былі сезоны, я там ужо працавала. Зараз я арганізоўваю вольны час для дзяцей з асаблівасцямі псіхафізічнага развіцця, «дзяцей асаблівага клопату», у карэкцыйным цэнтры. Першапачаткова спадабалася, але гэта вельмі цяжка. Ты ведаеш тэарэтычную частку, але калі прыходзіць практыка, гэта зусім іншае. Пашанцуе, калі калектыў будзе дапамагаць, а калі ты сама, так бы мовіць, прачэсваеш гэтыя камяні, што падыдзе, што не падыдзе… Калі параўноўваць усе працы, гэтая самая цяжкая. Але яна і прыносіць больш задавальнення, чым іншыя. 

Я культуролаг, зараз вучуся на апошнім курсе, факультэт сацыякультурнай дзейнасці – гэта ўніверсітэт культуры, а сама я сацыяльна-культурны дзеяч, выкладчык. У 11 класе мы выбіралі, хто кім стане. Мама хацела, каб я выбрала прафесію юрыста альбо звязаную з медыцынай, а тата хацеў, каб я пайшла ў IT. Але дачка вырашыла, што прафесія ў культуры нашмат важней.

На дадзены момант разумею, што выбрала б культуру, але іншую спецыялізацыю. Мая спецыялізацыя вельмі шырокая, і першапачаткова, у 11 класе яна гэтым і спадабалася. І мною было вырашана, што на 1 курсе я буду спрабаваць знайсці працу, хай спачатку і падпрацоўкі разглядаць, але патрэбна была практыка. Пачала працаваць у караоке-бары, а на 2 курсе да загадчыцы маёй кафедры звярнулася мая будучая начальніца з пошукам супрацоўніка-студэнта 3-4 курса. Мае аднакурснікі нават не рызыкнулі, а я пасля пары прыйшла і прайшла кастынг. Папрасілі праспяваць, станцаваць, паказаць свае сцэнары, партфоліо і далі тэкст для таго, каб я прачытала як вядучая. 

Гэта значыць ты з дзяцінства выяўляла творчыя здольнасці?

У мяне ёсць сярэдняя адукацыя школы, і адукацыя музычнай школы. Гэта лічыцца другой сярэдняй адукацыяй. Таму, калі я паступала ва ўніверсітэт, то атэстат вельмі дапамог. Было страшна паступаць. У асноўным, усе людзі, якія паступаюць, прыходзяць з каледжаў. Рабяты і танцавалі балет, і аперэту спявалі, хтосьці займаецца лацінскімі танцамі, а хтосьці – усходнімі, хтосьці ўзяў у рукі бас-гітару і грае. І ты думаеш чаму яны ўсе такія таленавітыя, чаму яны не пайшлі на іншы факультэт? Я памятаю, што быў строгі набор 3 чалавекі на месца. І памятаю дзяўчыну, вельмі артыстычную, пластычную і далікатную – яна танчыла балет, яна тады не паступіла. Ёй прапанавалі платнае месца, але яна не змагла вынесці гэты цяжар. Дзяўчына вырашыла пайсці на завочнае, але ў выніку проста сышла. Гэта было сумна і крыўдна. Вельмі многіх рабят так адсеялі.

Я пры паступленні падрыхтавала габрэйскі танец (у мяне габрэйскія і польскія карані). Паўтаруся, я харэограф па сярэдняй адукацыі. Мой выкладчык рыхтаваў мяне менавіта да габрэйскага танца. У нас была пастаноўка. Спявала я акапэльна, вельмі простую песню «Бугі-вугі». Тады папулярны быў фільм «Стылягі», і я была ў захапленні ад гэтай песні, і падумала – чаму б і не. І чытала на беларускай мове «Русалку», паэта не памятаю, і нават выкладчыкі ніколі не чулі творы. Гэта быў выбар настаўнікаў, якія дапамагалі рыхтавацца да выступлення. Байку звычайную абрала, і чытала прозу. Як мне здаецца, гэта было вельмі проста, і я нічым не зачапіла. Але, мабыць, усё так добра прайшло, што я набрала адзін з вышэйшых балаў. Важную ролю адыграў трэці этап, калі мы прынеслі сцэнар і быў калёквіум, гэта значыць, было абмеркаванне, што мы ведаем, а што не. І пытанні былі цяжкімі. Многія не ведалі адказаў і не прайшлі. Напрыклад, пра беларускіх кампазітараў. Я ўвогуле перавяла тэму на польскіх кампазітараў. І так, мне паставілі высокі бал з каментаром: «так, ты ўмееш языком балбатаць, за гэта табе высокі бал». Але, зноў жа паўтаруся, людзей было шмат, не ўсе прайшлі, пашанцавала, што атэстат высокі, ЦТ высокае, ну і пашанцавала мне, што я першапачаткова ішла на платнае. Але аказалася, што нельга з высокім балам браць на платнае навучанне. Я паступала туды, каб не адпрацоўваць пасля. Ты можаш трапіць у такую структуру, дзе ў цябе няма выбару, ты павінна працаваць ці ты будзеш гэта аплачваць. Я была не гатовая да гэтага, і ўласна, ведала, што з першага курса пачну працаваць. Тым больш універсітэт падаваў 60 % зніжкі. Гэтая сума – 400 рублёў на год была смешная. 

Я першапачаткова працавала ў караоке-бары, потым у цэнтры «Зорка». Я доўга разважала, ці добра, што пайшла працаваць менавіта туды. Таму што трэба было знайсці афіцыйнае працаўладкаванне ў іншай установе. І калі прайшла гэты шлях, зразумела добра, што набралася менавіта там вопыту, бо пасля чакала горшае. 

Быў перыяд, калі я сышла ў акадэмічны адпачынак, хацела кідаць вучобу. Я была расчараваная ў сваёй сферы цалкам. Я прыйшла за дакументамі.

Расчараванне адбылося з-за «Зоркі»?

Не, не з-за самой «Зоркі». Я сышла з цэнтра, разумеючы, што дзяўчатам, якія ідуць працаваць у дзяржаўную структуру, цяжка сысці ў прыватную. Абапіраюся на свой вопыт – я змяніла тры-чатыры месцы працы, звязаных з культурай – так і на вопыт аднакурснікаў. Калі з'яўляюцца шаблоны, з іх становіцца цяжка сыходзіць. І калі ты не працягваеш вучыцца, ты так і застаешся ў дзяржструктуры. 

Калі б мяне спыталі тры месяцы таму, ці сышла культура ў негатыў я б адказала так. Але цяпер я пазнаёмілася з людзьмі, якія працуюць у маленькіх вёсачках, і яны паехалі туды самі. Яны маладыя, модныя і прагрэсіўныя людзі. Яны арганізоўваюць такія фестывалі, такія мерапрыемствы, што часам нават прыватнік не можа сабе гэтага дазволіць. 

Напрыклад, адна дзяўчына, Вольга, арганізавала ў сваёй мясцовасці адкрыты мікрафон, але не для стэндапераў, а для музыкаў. Гэта значыць, прадастаўляецца ўсе абсталяванне і пляцоўка на вуліцы. Ты загадзя запісваешся, выходзіш і выступаеш. Існуе свая аўдыторыя тая, якую ты сам запрасіў і тая, якая проста прыйшла паглядзець. І гэта класна, таму што гэта свабодны фармат – ты можаш гуляць рок, а можаш спяваць аперэту. Вольга паказвала фрагменты відэа, як гэта ўсё адбываецца. У мяне быў такі шок, таму што з маленькага горада вельмі складана сабраць людзей, многім прасцей сядзець перад тэлевізарам, чым выйсці. А тут – вялікая колькасць, і людзі ва ўзросце, і моладзь. Глядзіш, які рэпертуар – усюды розны, Трубяцкой і Элджэй, напрыклад. Там няма прыза, але людзі прыходзяць, каб згуляць і знайсці свайго гледача, творча выплюхнуць сваю энергію. 

Мой муж распавядаў, як у далёкім 2012 годзе (меркавана) быў такі момант – многія бары рабілі гэта, але потым сышлі з-за таго, што, па-першае, фінансава цяжка давяраць дарагія інструменты. У маленькіх гарадах жа яны дзяржаўныя і мабыць, у не самым лепшым стане, таму было лягчэй даверыць. Шмат каму, хто прыходзіць у бар (а яны плацяць за ўваход часцей за ўсё) непрыемна слухаць такі разнастайны рэпертуар. Густы не супадаюць, і таму так, цяжка.

Вольга абрала гэтую форму, і вельмі многія людзі прыязджаюць да яе з усёй Беларусі. У наступным годзе я б хацела з'ездзіць да яе і паглядзець. Дарэчы, форма называецца музычная гасцёўня, і яна савецкая. 

Калі я ў Лідзе працавала, то атрымлівала менш, чым у Мінску на самастойнай працы. 

А колькі ты прапрацавала ў «Зорцы»?

У «Зорцы» я прапрацавала два гады. Зноў жа, я пайшла не таму, што мне не спадабалася. Я сышла, таму што ў нас памяняўся ўвесь калектыў. Малады калектыў, 8 чалавек і сышло. Неяк у адзін месяц усе вырашылі сысці. Мы маем зносіны з усімі. Хтосьці з'ехаў у Польшчу, хто ў Расію, хтосьці вярнуўся назад у «Зорку», але працуе там на паўстаўкі. Хтосьці знайшоў прыватнае прадпрыемства, хтосьці стаў хатняй гаспадыняй. У «Зорцы» калектыў быў шыкоўны. Мы маглі паміж сабой спакойна размеркаваць, хто чым займаецца. Мы адзін аднаму дапамагалі. Хоць і таксама былі сваркі і скандалы.

Мы выйшлі на такі ўзровень, што прымалі ўдзел у правядзенні мінскіх мерапрыемстваў. Бывала, штосьці не атрымлівалася, мы некаторыя моманты пралічвалі. Мы не разумелі, як працуюць некаторыя формы. Я тады вучылася на 2-3 курсе, калегі ўжо скончылі. Вядома, была наша загадчыца, яна заўсёды нас абараняла, потым магла на нас за зачыненымі дзвярыма пальцам так прыгразіць што было вельмі страшна. Але пры ўсіх яна заўсёды казала: «я ў іх веру». Потым змяніўся дырэктар, усё пайшло па-іншаму. Прымушалі рабіць тое, што мы па дамове рабіць не абавязаныя. Зарплата паменшылася ў два-тры разы. Напрыклад, гэта не будзе сакрэтам, што дзяржструктуры спансуюцца, і ў нас выступаў спонсарам Мінскаблгаз. 

Культарганізатар атрымлівае 24 гадзіны гэта поўная стаўка на тыдзень. Кожны дзень мы працавалі 4 гадзіны, у суботу – 6 гадзін замест 4. 

Калі я прыехала ўжо ў Ліду – я не параўноўваю з прыватнымі прадпрыемствамі пачалося горшае. Я не люблю сцвярджаць, што ў маленькім гарадку няма прагрэсу. Мае аднакурснікі – прыклад таго, што прагрэс ёсць, ты пачынаеш ўводзіць новыя формы. Культура павінна быць акупнай. Не трэба рабіць мерапрыемствы, якія нецікавыя насельніцтву і якія не акупляюцца. У Лідзе дэвіз быў – «усё роўна, акупляецца або няма, робім, так як трэба гэта рабіць».

Якія мерапрыемствы, што патрабуюць выдаткаў і не акупляюцца, ты можаш прывесці ў прыклад? 

Напрыклад, канцэрты. Чаму «Зорка» стаў для мяне эталонам у нас строга. Калі ідзе справаздачны канцэрт ўстановы, выбіраюцца самыя моцныя нумары. Выступаюць людзі, якія перамагалі на рэспубліканскіх і міжнародных конкурсах. Людзі з высокай дысцыплінаванасцю. Вакальныя нумары, разнастайныя формы гурткоў. З кожнага выкладчыка – адзін, але унікальны нумар, справаздачны за ўсю ўстанову. 

У іх жа праводзіцца шмат справаздачных канцэртаў менавіта цэнтраў – максімум два за год. А я за 7 месяцаў праводзіла тры справаздачныя канцэрты. Яны робяць – і выпускаюць ўсе нумары. Канцэрт звычайна прыкладна 15-20 нумароў, і гэта максімум. У іх могуць быць заяўленыя 30 нумароў. І гэта праблема ў рашэннях кіраўніцтва і саміх выкладчыкаў. У іх матывацыі. Чым тлумачыць кіраўніцтва ініцыятыва. За ініцыятыву працуюць маладыя, як мы. Людзі старэйшыя ўжо за ініцыятыву не працуюць, а за матывацыю. Матывацыі ў выглядзе заробку няма. 

А чаму тады там застаюцца людзі?

Я пазнаёмілася з выдатнай жанчынай. Адзін з яе сыноў жыве ў Мінску з сям'ёй, і ён просіць маці пераехаць да яго. Другі сын таксама за. Але людзям кажуць, што лепш працы яны не знойдуць. І нейкі час, калі я не магла знайсці працу, я сапраўды верыла гэтым словам. 

У Лідзе я вырашыла правесці конкурс сярод дзяўчынак. Чаму я распавядаю пра яго? Таму што пасля кавіду галоўнай мэтай было прыцягнуць падлеткаў. Адміністрацыя патрабавала, каб людзі пачалі наведваць цэнтр, але рабіла акцэнт на маленькіх дзецях. Мною было вырашана правесці конкурс сярод дзяўчынак. Ён называўся «Я Самая». Менавіта я твой пачатак, што ты можаш сабе прапанаваць, што ты можаш пра сябе сказаць. Удзельнічалі дзяўчынкі рознай камплекцыі, рознага ўзросту, розных класаў. Галоўная мая мэта была знайсці спонсараў. Тут выступае ініцыятыва дзяцей, якую трэба заахвочваць. Не трэба даваць усім першае месца, я з гэтым згодная. Пераможцай стане адна ўдзельніца, а ва ўсіх астатніх будуць намінацыі, і за кошт гэтага кожная атрымае падарункі. 

Фота з конкурсу.

Я дамовілася са спонсарамі дзяўчатамі, якія робяць манікюр, макіяж і даюць вопратку для фотасесіі. Таксама выступалі спонсары карэйскай касметыкі з б'юцібоксамі. 

Некаторыя члены журы, убачыўшы падарункі, сказалі, што гатовыя былі забраць іх сабе, асабліва фотасесіі з вобразам. Я пачала весці Instagram удзельніц, і за месяц дадалося 340 падпісчыкаў без платнай рэкламы, за кошт конкурсаў, флэшмобаў і інтэграцыі. Ахоп павялічыўся да 1000, дзякуючы гэтаму ў нас з'явіліся спонсары. Колькасць падпісчыкаў вырасла да 500, і адсоткаў 56 з іх былі падлеткі ад 12 да 17 гадоў. Гэта тая мэтавая аўдыторыя. Усяго было 15 спонсараў. Да гэтага ніхто ў Лідзе не думаў, што Instagram можна выкарыстоўваць як платформу. Я пачала на яго аснове рабіць усякія конкурсы і чэленджы. Як толькі я пайшла – колькасць падпісчыкаў знізілася да 300. Ніхто больш з гэтым не працуе, на жаль. 

Да чаго я вяду – быў праведзены кастынг сярод хлопчыкаў-вядучых. Я не хацела, каб вядучым былі мужчына ці жанчына, таму што конкурс для падлеткаў. Былі абраныя хлопчыкі, двое з гімназіі. Адзін з 10 класа, вельмі модны, і другі з 7 класа. Я хацела прадставіць размову паміж дарослым і маленькім хто такая дзяўчынка

Было тры дэфіле, і ўсе тры ставіліся на працягу тыдня. Жорсткая рэпетыцыя, быў нават пратакол, я вельмі арганізаваны чалавек. Я патрабавала, каб былі подпісы, і калі чалавек не прыходзіў размова ішла аж да таго, што чалавек сыдзе. Я ставіла на кон сваё імя, таму што такое мерапрыемства яшчэ не праводзілі, лагічна, што будуць пытацца, хто. Плюс да ўсяго, я дамаўлялася са спонсарамі, нельга было падвесці менавіта спонсараў. І я прасіла падысці да гэтага конкурсу максімальна сур'ёзна. Цяпер я растлумачу, што адбылося. Дзяўчынкі зразумелі сэнс гэтага конкурсу і падрыхтаваліся як змаглі. І тут уступае «цяжкая артылерыя» ў асобе настаўнікаў Лідскага раёна. Яны забаранялі дзяўчынкам думаць самастойна. Яны прымушалі выбіраць песні толькі на пэўныя тэмы.

А хто быў у членах журы? 

У нас быў рэдактар «Аўтабізнесу», дырэктар салона прыгажосці і, зразумела, з нашай установы, дзяўчына метадыст і харэограф – яна сумяшчае. Я хацела, каб сярод членаў журы былі людзі, якія ведаюць, што такое індывідуальнасць. І вядома, у журы павінны былі быць спонсары, таму што конкурс без іх ніяк. Усе дзяўчынкі засталіся з падарункамі, было захапленне, але, вядома, без інцыдэнту ў нас не абышлося.

Сярод удзельніц была дзяўчынка, якая, як і яе мама, была ўпэўненая, што гэта мадэльны конкурс, дзе яна – самая выдатная, але ў яе былі самыя нізкія балы з усіх. Я шмат разоў тлумачыла, што гэта не конкурс прыгажосці. Я ў пастанове напісала вялікімі літарамі – «гэта –н не конкурс прыгажосці». 

Такое, як я зразумела, больш ніхто не паўтараў. Таму што цяжка.

Ты б сказала, што ганарышся гэтым праектам?

Так. Так, гэта быў максімальна самастойны праект. Дырэктар даў мне магчымасць, і я гэта рабіла. Падчас вучобы атрымалася перапрацоўка ў 40 гадзін. Мне не заплацілі за гэта. Я атрымала зарплату ніжэй за ўсіх. Калі я сыходзіла з «Зоркі», мяне ніхто не ўгаворваў застацца, акрамя майго кіраўніцтва. А ў Лідзе, калі я сыходзіла, кожны падышоў і казаў словы шкадавання з нагоды майго сыходу. Усе бачылі і нават спачувалі. Я яшчэ думаю, чаму так адбылося. Зарплата складала 380-400 рублёў, працавала я на стаўку афіцыйна. Ўзрадавалася, калі я выйшла з акадэмічнага адпачынку і ўбачыла, якія імкненні ў рабят з маёй групы. Яны з маленькіх гарадкоў, іх зарплата такая ж, але яны імкнуцца нешта рабіць. Гэта значыць, не ўсё страчана. 

Гэта была структура, якую можна развіваць і рабіць на гэтым камерцыю. Але чамусьці гэта забаранялася. Дарэчы, лідскі Дом творчасці і адміністрацыя лічаць запуск шарыкаў на выпускным у неба нармальнай ідэяй, калі цэлы год змагаюцца з экалагічнымі праблемамі. Я адмыслова спытала рабят са сваёй групы, ці адбываўся запуск шарыкаў на іх вечары. І яны глядзяць на мяне акругленымі вачыма: «якія шарыкі?». У некаторых гэта нават забаранілі. 

Я зразумела, што многія людзі спрабуюць прысвоіць тое, што ім не належыць. Яны думаюць, што гэта ўсё бясплатна. Але гэта мой час, мае веды, і за гэта будзьце гатовыя плаціць. 

У тваёй працоўнай дамове прапісаны ўмовы, што ўсе твае працы з'яўляюцца працамі гэтай установы?

Так. Я прыйшла на месца іншай жанчыны, якая працавала там 30 гадоў. Усе напрацоўкі былі выдаленыя. І ні ў якім выпадку гэта мяне не пакрыўдзіла. Раней праводзіўся, да прыкладу, КВЗ. Я пытаюся, як у іх праводзіўся ён раней, але на гэтай базе ствараю новае, са сваімі фішкамі. 

Мы не карысталіся гатовымі матэрыяламі. Мы маглі пачытаць, паглядзець. У Лідзе было ж нармальна выкарыстоўваць чужыя напрацоўкі. 

Скрозь прызму твайго вопыту ты зараз працуеш з юнымі людзьмі…

Так. Я разумею, што хачу вярнуцца назад, хачу вярнуцца ў дзяржструктуру. Таму што я разумею гэта маё. Адкуль такая вялікая цякучка ў сферы культуры? Цяпер не тое пакаленне, якое гатова за любую капейку сядзець. Я ведаю цану сваім ведам. 

Праблема ў тым, што перапрацоўка лічыцца нормай. Але гэта не норма. І за гэта трэба плаціць. Хоць калі ведаю, што гэта «мой» праект, то працую да апошняга. Праекты я раблю сама не таму, што эгаістычная, а таму, што ўбачыла некампетэнтнасць. 

Я запомніла адну выдатную фразу – «без прафесіі можна жыць, а без ведаў нельга». Проста ўзяць і пачытаць, што актуальна на дадзены момант у Еўропе, што актуальна ў Беларусі, пачытаць метадычныя агляды. 

Я лічу аднымі з самых моцных людзей, якія працуюць у сферы культуры ў прыватнікаў. Я нават праходзіла сумоўе. Прыходзіць вельмі малады хлопец. Я ніколі не суджу па ўзросту, таму што гэта не азначае, што ў цябе багаж ведаў маленькі. Ён пачынае са мной размаўляць, як быццам чытае лекцыю ва ўніверсітэце. Ён сам нядаўна выпусціўся. Хлопец выкарыстоўвае такія шаблонныя фразы, якія я ўжо чула. У іх ёсць парк-гатэль, гатэль разлічаны на 140 чалавек, а рэстаран, у якім абедаюць, разлічаны на 40. І ім патрэбны культарганізатар, які будзе туды вадзіць вахтавым метадам. Вахтавы метад – з серады да панядзелка. А летам там і застаешся. 

Я пачынаю задаваць пытанні, і разумею, што хлопец сыходзіць ад выразнага адказу. Каб зразумець, якая форма зможа зацікавіць аўдыторыю, патрэбен аналіз дадзеных за год. На пытанне «колькі было культарганізатараў да мяне» ён адказвае 15. Гэта вельмі вялікая цякучка, асабліва на ІП. Плюс не было прадстаўлення, якая зарплата. Суму так і не назвалі. 

І я разумею, чаму дзяўчыны застаюцца ў дзяржструктуры і з'язджаюць у маленькія гарадкі і вёскі. Таму што яны могуць нешта рабіць крутое. Я нават па-беламу зайздрошчу ім. Я бачу, як яны рады.

Будзь у цябе магчымасць змяніць свой шлях, параіць сабе пайсці па іншаму…

Я б засталася ў культуры, але я памяняла б сёе-тое. Прафесія дае вельмі многае. Я нават паспела папрацаваць ц'ютарам – глядзела за дзецьмі з асаблівасцямі развіцця. Гэта інклюзіўныя праекты. Прафесія дазваляе гэта рабіць. Але, як высветлілася, многія дысцыпліны на кафедры, што я праходзіла, зніклі. 

Хоць вельмі многія кампаніі у іх журналісты працуюць з іншай адукацыяй. Хтосьці палітолаг, хтосьці эканаміст, хтосьці юрыст. У Мінску без вышэйшай адукацыі цяжка працаваць у дзяржструктурах. Пры гэтым многія людзі без вышэйшай адукацыі працуюць на кіруючых пасадах.

Культура ў Беларусі вельмі цікавая – яна ёсць і яе няма. Яна дае ўнікальныя шанцы развівацца ў сваёй вобласці. Вельмі шмат людзей, якія хочуць выкарыстоўваць новыя формы, і ўсё для гэтага робяць. І ёсць нейкія камяні, якія перашкаджаюць нам ісці далей. Гэта не заўсёды адміністрацыя, не заўсёды кіруючыя асобы, нават калега можа проста падставіць. 

І вось цяпер усю працу я праводжу з дзецьмі з асаблівасцямі. Гэта цяжка. Не буду хлусіць, калі даведаліся, што я сыходжу з Дома творчасці, мне патэлефанавалі асабіста і прапанавалі працаваць у культурнай сферы. На самай справе, я б хацела прыйсці ў ДК. Але мой муж ужо быў настроены з'язджаць. 

Сэлфі з маёй былой калегай Ганнай, мы там у хустачках, у нас праходзіла Масленіца ў Фрунзенскім раёне, каля Лядовага палаца. Чаму ў мяне адразу прыйшла асацыяцыя? Таму што зіма – унікальны для нас час. Пасля навагодніх святаў прыходзяць іншыя зімовыя святы – дзень снегу, Масленіца – абрадавае наша мерапрыемства… Культура асацыіруецца менавіта з гэтым здымкам – мы смяяліся, былі ў гэтых касцюмах, у нас там шчочкі, румяныя ад марозу. Песні, танцы, нас блінцамі кармілі. Гэта атмасфера той культуры, якую я б хацела мець – пазітыўная. Калі звычайныя грамадзяне гатовыя танчыць з табой, і тваё кіраўніцтва шчаслівае. 

 


 

Карына Бадылевіч

Літаратурны музей Петруся Броўкі

 

Прадмет: Прадметаў, якія адразу прыходзяць у галаву, некалькі. Згадаю два – гэта камень і валёначкі. Камень я прывезла з Ушач, калі мы былі ў вандроўке “1.1.1” у 2019 годзе. Справа ў тым, што з дзяцінства я збірала камяні з розных мясцін. Доўгім часам традыцыя забылася, але ён трапіў мне на вочы недалёк ад могілак, дзе пахаваны Рыгор Барадулін. Я тады ўспомніла верш паэта “Чалавек не ўзнікае так”. Там ёсць радкі:

Ён сціраецца аб дарогі,

Разбіваецца аб адчаі,

Пераходзіць ва ўсе трывогі

Веку,

Што яго прыручае.

Валёначкі падарылі нашаму музею майстры з Дрыбіна. Было дзве пары, адна, белая, здымалася ў відэасюжэце пра падарунак Купалы, другая, карычневая, стаяла на палічцы сярод кніг у памяшканні супрацоўнікаў. Зараз засталася як напамін адна пара – карычневая з фіялетавымі завязкамі. Гэтыя рэчы, а таксама яшчэ некаторыя мілыя дробязі, я лічу музейнымі талісманамі.

Раскажы пра сябе і пра тое, як ты прыйшла ў культуру?

Мяне завуць Карына, я – навуковы супрацоўнік сектара ўліку і захоўвання фонду Петруся Броўкі. Гэта самы сектар знаходзіцца, як вы ўжо здагадаліся, у Літаратурным музеі Петруся Броўкі. Адукацыю я атрымала на гістарычным факультэце Беларускага дзяржаўнага ўніверсітэта. На 4 курсе, калі ўсе шукалі сабе размеркаванне, на маёй кафедры выпадкова даведаліся, што Літаратурнаму музею Петруся Броўкі патрэбен супрацоўнік. Я пайшла папытаць поспеху, але не вельмі верыла, наадварот, была ўпэўнена, што не прайду сумоўе. Трэба адзначыць, што, хоць падчас навучання ў школе я паспяхова ўдзельнічала ў алімпіядах па беларускай мове і літаратуры, я вельмі хвалявалася, што маё веданне беларускай мовы страцілася за некалькі год адсутнасці практыкі. Але ўсё прайшло цудоўна, і ў выніку я – гісторык паводле адукацыі – прыйшла ў музейную справу, дзе засталася на некалькі год і нават пачала працаваць у фондах. Цікавае назіранне – адзін з маіх улюбёных шляхоў да факультэта праходзіў якраз па вуліцы Карла Маркса. Я ведала, што там знаходзіцца ўнікальны музей, але абставіны склаліся такім чынам, што першае маё наведванне музея адбылося менавіта з мэтай уладкавання на працу.

Адкрыццё выставы “Больш, чым цацка”. Яна была прысвечана цацкам і ўвогуле лялькам з прыватнай калекцыі Ганны Страхавай. Выстава была камерцыйная, спецыяльна для праводзіўся конкурс дзіцячага малюнка, пераможца і ўдзельнікі якога былі адзначаны асабістай выставай і сертыфікатамі. Мне было цікава займацца пошукам звестак і ўвогуле трымаць у руках (праз пальчаткі, канешне) рэдкія экзэмпляры лялек.

 

Ці не засмучае заробак?

Калі падымаць гэта пытанне, то раней, дзякуючы фінансавай падтрымцы ўніверсітэцкай стыпендыі, я амаль не звяртала на гэта ўвагі. Калі я цалкам перайшла на музейны заробак, гэта ўжо адчулася – многія выдаткі прыйшлося перагледзець, нават скараціць грошы на набыццё кніг – я вельмі люблю чытаць, а яшчэ больш – калекцыяніраваць. Зараз я сапраўды задумалася наконт падпрацовак – але праз асаблівасці графіку знайсці нешта выгаднае, што ў выніку будзе падтрымкай, а не марнаваннем часу, цяжка.

Кім ты марыла стаць у дзяцінстве?

О, я магу ўспомніць столькі жаданняў! Адметнасць, якая іх аб’ядноўвае – творчасць. Актрыса, спявачка, дызайнер адзення, мастак – толькі частка прафесій мары дзяцінства. Я пісала вершы і казкі, запісвала на выдуманай мове песні з дапамогай магнітафона, разыгрывала сцэнкі ў дамашнім “тэатры” – гасцінай залі. “Літаратурныя” творы аздабляліся малюнкамі. Аднойчы я дабралася да бляшаначак з тушшу, ух, як жа павесяліліся мае родныя! Выканаўца арабскіх танцаў – таксама мая мара. А якія смешныя ствараліся “эскізы будучых мадэляў” адзення – каб іх прадставіць, я малявала спачатку котак. Так, котак – з валасамі, завушніцамі, макіяжам – падобных да людзей.

Я ведала, кім дакладна не змагу стаць – доктарам, таму што вельмі эмацыянальна рэагавала на боль і кроў людзей. Пэўную ролю адыграла і тое, што ў 7 год адбылася аперацыя, падчас якой я ледзьве не памерла.

Першая кніга ў жанры гістарычнага рамана, якую я прачытала якраз у 7 год, аказала ўплыў на захапленне мінулым. Гэта быў цэлы цыкл “Праклятыя каралі” Марыса Дрюона. Шчыра кажучы, тады я, схільная да містыцызму, настолькі праніклася, што вырашыла шукаць машыну часу, каб толькі пабачыць на свае вочы Францыю XIV стагоддзя. Мае намаганні пакуль што засталіся неспраўджанымі, але…

Праз вэлюм частка выставы “Ты для мяне…”, прысвечаная Алене Броўцы, жонцы паэта. Гэты праект двойчы адкрываўся, бо амаль праз месяц пачатку працы выставы ў музеі пачаўся рамонт, які, дарэчы, супаў з першымі месяцамі маёй працы. То бок я нават не паспела павадзіць эскурсіі па экспазіцыі. На фота ўжо выстава, адчыненая ў другі раз, у 2019 годзе.

 

Раскажы каверзны момант са свайго працоўнага вопыту?

Каверзны момант…Калі я не паспявала зманціраваць відэаэкскурсію для Ночы музеяў-2020. Гэта было сапраўды цяжка, бо, па-першае, дрэннае здароўе замінала, а па-другое, мой ноўтбук ледзьве выцягваў праграму Sony Vegas, моцна награваўся. І таксама канвертацыя відэакавалкаў заняла шмат часу. Я лічу вынік нядрэнным, улічваючы асаблівасці стварэння. Але і тайм-мэнэджмэнту, і мантажу працягваю вучыцца.

Што ты лічыш сваім асноўным дасягненнем (нагодай для гонару) на дадзены момант?

Напэўна, распрацоўку настольнай гульні “Мінск вачыма Петруся Броўкі”. Ёй займаліся я і мая калега Дарыя некалькі месяцаў. Дарыя прыдумала асноўную канцэпцыю, механіку гульні і стварыла мапу, я адказвала за пошук звестак і дызайн картак. Цікава, што шмат было думак, якім чынам прадставіць гульню, але канчатковы варыянт склаўся літаральна за дзень. Праз вуліцы і дамы сталіцы падчас жыцця Петруся Броўкі мы паспрабавалі падаць як агульнавядомыя факты пра паэта, так і новыя, якія пазнаваліся ў працэсе пошукаў. Гэта быў эксперымент, які прайшоў “баявое хрышчэнне” якраз на Нацыянальным форуме “Музеі Беларусі” ў Брэсце.

Таксама хацелася б адзначыць праект “DUO аб творчых перакладах Петруся Броўкі на розныя мовы свету. Мы распачалі гэта ў 2020 годзе, калі пачалася пандэмія. І хоць у краіне не ўводзілі карантын, асноўныя меры па прадухіленню распаўсюджвання вірусу моцна паўплывалі на сферу культуры. Музей зрабіў акцэнт на сацсеткі і тое, што можа даць наведвальніку ва ўмовах пандэміі – відэакантэнт. Адной з ідэй стаў праект “DUO”. Мы пачалі пошук узаемных перакладаў Петруся Броўкі і прадстаўнікоў іншых нацыянальных літаратур. Багата матэрыялаў у фондах нашага музея і каталогах Нацыянальнай бібліятэкі Беларусі.

Да ўдзелу мы запрашаем творчых людзей з розных краін свету, якія чытаюць вершы Петруся Броўкі ў перакладах на замежныя мовы. І гэта цудоўна, бо наладжваюцца сувязі як з буйнымі музеямі іншых краін, так і з прадстаўнікамі розных творчых прафесій. Я атрымала вялікую асалоду ад працы над праектам і ганаруся, што спрычынілася да яго.

Маё першае працоўнае месца ў памяшканні супрацоўнікаў. Справа ў тым, что я і мая калега ўладкаваліся ў музей разам і абедзве працавалі на палову стаўкі, і гэта было наша агульнае месца. Мы ўпрыгожылі сцены паштоўкамі, а на прынтары стаялі стыкеры, канцылярыя, мікрафон-пятлічка, звяркі-антыстрэсы і “персікі” – выявы Петруся Броўкі для настольнай гульні “Мінск вачыма Петруся Броўкі”, якіх рабіла Дарыя.

 

Дарыя і я падчас агульнага суботніку. Ідэя фота крышачку навеяна фрэскай Мікеланджэла “Стварэнне Адама”.

 

Як ты лічыш, чаму людзі замест пахода ў тэатр ці музей абіраюць… ТыкТок? Як можна гэта выправіць?

Мне падаецца, што вялікую ролю ў перавазе віртуальнага жыцця адыграла пандэмія. Для усіх. Але… не трэба забываць, што сучаснае пакаленне абірае ТыкТок якраз з-за хуткасці, якая пануе ва ўсім – хуткая інфармацыя, хуткае перамяшчэнне ў прасторы, хуткае снеданне і гэтак далей. Плюс бацькі звычайна занятыя на працы і не маюць вольнага часу. У дзяржаўнай школе здаўна была прынятая практыка “прымусова-дабравольна” наведваць культурныя месцы, што, канешне, не спрыяла фарміраванню асабістага культурнага густу ў дзяцей. Некаторыя імпрэзы і выставы проста не падыходзяць дзецям па ўзросце, з-за чаго яны пакідаюць іх абыякавымі.

Што б ты параіла, калі б сустрэла сябе маленькую?

Я б параіла не баяцца. Не баяцца сябе і сваіх жаданняў. Параіла б менш плакаць, а больш шукаць сярод людзей сяброў. Сапраўдная моц заключаецца ў каханні і сяброўстве. Калі ўсё ідзе ад сэрца – тады пытанне, навошта жыць, адразу знікае, бо ёсць адказ.

Ці прапанавала б ты людзям ісці ў тваю сферу?

Так. Калі чалавек мае імпэт да творчай дзейнасці, які пераважае над фінансавымі нястачамі, і ведае, што прыйдзецца браць на сябе адказнасць. Я лічу, што вопыт у культурнай дзейнасці, стасункі з людзьмі вучаць мяне не баяцца цяжкасцей і ўпарта ісці да сваёй мэты.

Мы з калегамі атрымалі цудоўную магчымасць падняцца на дах дома № 30. Цёплае, лагоднае надвор’е і бадзёры настрой зрабілі гэты дзень лепшым. Памятаю, як баялася лезці наверх, але больш жахліва было спускацца ўніз у паддашак. Аднак варта было зрабіць, бо від быў проста ух!

 

Удзельнікі вандроўкі “1.1.1” у гэтым годзе. Лірычныя радкі, зялёныя краявіды ды цудоўнае надвор’е – ўсё стварыла добры настрой для падарожжа. Кожны год мы наведваем Ушаччыну – радзіму Броўкі, Быкава і Барадуліна. Тры творцы, тры “Б”. І кожны год непаўторны. З-за пандэміі 2020-га вандроўка была адмененая, таму мы вельмі чакалі “1.1.1”. Артур Квяцінскі, бізнэсовец і ураджэнец Ушаччыны, штогод выступае спонсарам і робіць нам фірмовыя цішоткі. Так, у гэты раз мы замовілі выяву Броўкі з часопіса “Вожык” у стылі поп-арт. Самыя актыўныя ўдзельнікі атрымалі цішоткі ў якасці прыза.